Назвать настоящее имя? Демид Волков во всех деловых кругах Москвы известен. Хотя вряд ли эта пташка в курсе, кто вершит судьбы строительного бизнеса. Но рисковать не хочется. Тем более она сама наврала с три короба. И про Милену, и про подругу в Екатеринбурге.
— Дима.
— Ди-и-има, — тянет она. — Димон. Димка. Димасик... Фу, нет, Димасик — это мерзко. У меня в школе Димасиком одного придурка звали, он в столовой молоко через нос пускал для прикола.
Блядь, неужели у нее рот вообще не закрывается?
— Хотя были и нормальные Димы! Целых три штуки! — продолжает тарахтеть. — Первый — рыжий такой, прыщавый весь. Но добрый! Однажды нашу математичку довел — она в него учебником кинула! По алгебре! Прямо в лоб попала! У него шишка потом неделю была...
Пальцы сами сжимают руль крепче.
— А второй в очках ходил, — она уже совсем разошлась. — Такие бутылочные донышки! Глаза как у рыбы выпученные были. Мы его Совой звали, но он не обижался. Говорил — это комплимент, совы же мудрые...
Километры тянутся мимо. Серая лента асфальта, редкие фонари, силуэты сосен по обочинам. А она все говорит и говорит. Про третьего Диму, который на физре штаны порвал. Про учительницу физики с париком, который слетел во время объяснения законов Ньютона. Про какую-то Ленку, которая с Димой номер два целовалась за школой.
Голос у нее... не противный. Даже приятный, если абстрагироваться от потока слов. Низковатый для такой мелкой, с легкой хрипотцой.
Киваю на автомате, когда она делает паузы редкие, секунды на три максимум. В основном для того, чтобы глотнуть воздуха. Ее трескотня сливается с монотонным гулом движка в странное подобие белого шума. Почти медитативно, если не вслушиваться в смысл.
— ...а потом папа вообще поехал крышей! — тон резко меняется, появляются злые нотки. — Никуда одной! Вообще никуда, понимаешь? В его воспаленном мозгу за каждым углом маньяки-педофилы прячутся! В магазин — только с охраной! За хлебом, блин! Василич со мной ходил! Здоровенный мужик стоит, пока я батон выбираю!
Интересный поворот. Встряхиваюсь, начинаю слушать внимательнее.
— И давно у батюшки паранойя?
— Да всю жизнь! — руки взлетают вверх, едва не цепляют зеркало заднего вида. — С пеленок практически! В садик — с няней. Из садика — с няней. В школу — водитель, причем не абы кто, а бывший спецназовец! Из школы — он же! Подружек в гости — только после проверки родословной до седьмого колена!
Рисуется занятная картина. Золотая клетка для канарейки. Корм по расписанию, водичка фильтрованная, никаких полетов. Логично, что пташка сбежала при первой возможности.
— Вот и решила показать характер.
— Да какой там характер! — она вся подбирается, как кошка перед прыжком. — Они меня... они хотели...
Голос ломается. Вижу, как пальцы мнут пустую пачку от чипсов. Мнут, разглаживают, снова мнут. Фольга жалобно шуршит.
— Я не могла больше! — слова вываливаются комом. — Мне же двадцать два! Не двенадцать! А они со мной как с умственно отсталой! Туда не ходи, это не смотри, с тем не общайся! Да я в туалет без доклада сходить не могла!
В уголке глаза поблескивает влага. Вот только истерики мне не хватало на скорости под стольник.
— Дыши глубже. Через нос вдох, через рот выдох.
— Да дышу я! — шмыгает носом. — Нормально все! Просто... вспомнилось и... Черт!
Слеза скатывается по щеке, оставляя мокрую дорожку. За ней вторая. Потом плотину прорывает — она ревет в голос, всхлипывает, икает. Сопли текут ручьем.
Охуенно. Истерика в замкнутом пространстве на скорости — прямо то, что доктор прописал.
— Хорош воду лить.
— Я ст-стараюсь! — голос срывается на писк. — Само л-льется! Сейчас... сейчас соберусь...
Держу руль правой, левой шарю в бардачке. Нахожу салфетки... Швыряю ей на колени.
— Держи. И высморкайся уже, а то хлюпаешь как...
Недоговариваю. И так понятно.
Она вцепляется в салфетки. Сморкается с таким звуком, что я невольно вздрагиваю. Гудит как паровоз. Потом еще раз. И еще. Использованные салфетки летят на пол.
— Уф-ф, — выдыхает минут через пять. — Полегчало. Прости за... — обводит рукой салон, — за весь этот цирк. Накатило что-то.
— Да я заметил.
— Небось думаешь, подобрал истеричку? — поворачивается ко мне. Лицо опухшее, нос красный, глаза как у кролика-альбиноса.
Думаю, что влип по самые яйца. Беглая малолетка из богатой семьи в моей тачке. Папаша уже наверняка всех ментов на уши поставил, по телеку объявления дают.
— Поспи лучше. Кресло откидывается, рычаг слева внизу.
— Спать не хочется, — тут же зевает во весь рот, не прикрываясь. — Хотя... может, чуток подремлю. Где рычаг?