— Гипотетически ты предлагаешь мне бросить невесту?
— Я ничего не предлагаю! — голос срывается. — Просто говорю — жизнь непредсказуема! Два дня назад я сидела дома и думала, что вся моя жизнь расписана, а теперь еду неизвестно куда с незнакомым мужиком!
— И?
— И это доказывает — все может измениться в любой момент! Твоя невеста может сейчас чемоданы паковать. Или с фитнес-тренером сбежать. Или вообще в тибетский монастырь податься!
— Достаточно фантазий про мою личную жизнь.
— А что мне еще делать? — фыркаю. — Музыку твою слушать невозможно, радио — сплошная реклама, так хоть, чем-то себя развлекаю.
Глава 20.
Демид
Циферблат на приборке светится ядовито-зеленым: 01:47. Десять минут, как она свалила в кусты "буквально на секундочку".
Блядь, да что там можно делать столько времени? Расчехлить, присесть, зачехлить обратно. Минута от силы. Ну две, если место выбирать с пристрастием, чтоб и не видно было, и крапива не жалила, и муравьи по заднице не ползали.
Опускаю стекло до конца. Ночной воздух врывается в салон — теплый, липкий, с привкусом гнилых листьев и стоячей воды. Где-то неподалеку болото, судя по вони.
А если она упала? Подвернула свою больную ногу и сейчас лежит где-нибудь в канаве, скулит тихонько? Хотя нет, Амина не из тех, кто тихо скулит. Она бы орала на весь лес, чтоб я примчался и спас.
Выхожу. Хлопаю дверью громче, чем нужно.
— Мила! — кричу в темноту.
Эхо отскакивает от деревьев, возвращается искаженным. Ми-ла-а-а. Будто лес передразнивает.
Иду к кромке леса. Под ногами хрустит всякая дрянь. И ни единого огонька между деревьями. А я дал ей фонарик. Свой единственный, между прочим. Теперь телефоном светить придется.
— Амина! — использую козырь.
Но лес молчит. Только какая-то птица заухала вдалеке.
Включаю фонарик в телефоне. Жалкий пучок света выхватывает из темноты покрытые мхом стволы. Лезу в чащу, раздвигая ветки. Паутина липнет к лицу — вытираю, матерясь сквозь зубы. Ненавижу лес. Ненавижу природу. Ненавижу всю эту романтику единения с землей-матушкой.
— Мила, хватит дурака валять!
И тут слышу всплеск. Потом еще один. И девичий смех — звонкий, довольный.
Какого хрена?
Продираюсь на звук через кусты. Ветка цепляется за пиджак, слышу, как трещит ткань. Сорок косарей коту под хвост. Но сейчас плевать.
Кусты расступаются, и я вижу картину маслом.
Посреди ручья, по колено в черной воде, стоит Амина. В луче моего фонарика она выглядит как русалка-неудачница — волосы прилипли к голове, на щеке водоросль, а на лице блаженная улыбка идиотки.
— Привет! — машет мне, будто мы на пляже встретились. — Смотри, что я нашла! Вода! Холодная! Прямо ледяная!
Во мне что-то обрывается. Может, последняя ниточка терпения. А может, здравого смысла.
— Ты совсем ёбнулась?
— Почему сразу ёб... то есть, почему? — возмущается. — Я ногу лечу! Холодовая терапия! Снимает отеки, улучшает кровообращение! В Швейцарии за такое бешеные деньги берут!
— В Швейцарии это делают в специальных криокамерах. А не в болоте с пиявками и лягушачьей икрой.
— Пиявки? — ее голос взлетает на октаву. — Какие пиявки? Где пиявки?!
Она начинает паниковать, дергаться, пытаясь разглядеть своих мнимых врагов в темной воде. Нога на илистом дне предсказуемо едет в сторону. Руки взмахивают, как у ветряной мельницы. Секунда — и она летит назад с грохотом и фонтаном брызг.
Не думая, лезу в воду. Холод пробирает мгновенно, через кожу ботинок, через носки, прямо в кости. Градусов десять, не больше. Дно мерзкое — скользкое, вязкое, под ногами что-то чавкает.
Она барахтается, пытается встать, но течение, пусть и слабое, волочет ее вниз. Хватается за какую-то корягу, та ломается с треском.
Ловлю ее за запястье. Кожа ледяная, скользкая. Дергаю вверх — резко, без церемоний. Она вцепляется в меня обеими руками, повисает, как мокрый котенок.
— Я чуть не утонула! — задыхается, прижимаясь ко мне всем телом. — В метре воды! Представляешь? "Местная дурочка захлебнулась в луже" — вот так обо мне в газетах напишут!
— Никто писать не будет. Максимум — анекдот расскажут.
Тащу ее к берегу. Она спотыкается на каждом шагу, наступает мне на ноги, цепляется за рубашку так, что пуговицы трещат.
На берегу она падает на четвереньки. Кашляет, отплевывается. Сопли текут ручьем — она их размазывает по лицу ладонью, делая только хуже.
— Фу, гадость... — сплевывает что-то зеленое. — Это была тина. Или лягушачья икра. Лучше пусть будет тина.
Стаскиваю пиджак. Мокрый насквозь, но хоть что-то. Накидываю ей на плечи.
— Вставай давай.