— Любовь... У семьи долги, Амина. Серьезные долги. Семьсот миллионов. Твой брак — единственный способ их покрыть.
Семьсот миллионов.
Меня оценили в семьсот миллионов рублей.
— То есть вы меня продаете? — слова вылетели сами. — Как корову на рынке?
Мама ахнула. Жемчуга в ее руках жалобно щелкнули.
— Амина! Как ты можешь! Мы думаем о твоем будущем!
— О моем будущем? Серьезно? — развернулась к ней. — Мам, вы продаете меня незнакомому мужику! Это мое светлое будущее?
— Никто тебя не продает, — папа встал, обошел стол. Навис надо мной — высокий, широкий в плечах. Раньше я думала, что он меня защищает. Оказалось — он мой главный тюремщик. — Ты выполняешь долг перед семьей. Выйдешь замуж. Родишь наследников. Будешь жить в достатке.
Наследники. Меня чуть не вывернуло прямо там, в кабинете.
— Мне двадцать два года! — почти закричала. — Я даже не целовалась нормально!
Ну, был Женька Морозов в седьмом классе. За школой, пять секунд, он жвачкой с чесноком вонял. Это не считается.
Папа поморщился, как от зубной боли.
— Тем лучше. Демид Аркадьевич оценит твою... невинность.
— Я не пойду за него! — топнула ногой. По-детски, глупо, но больше ничего не оставалось. — Не пойду, и всё!
— Пойдешь.
Голос стал другим. Жестким. Холодным. Тем самым, которым он разговаривает с должниками по телефону.
— Или отправишься в монастырь. В Вологодскую область. Будешь молиться за грехи семьи до конца своих дней.
Монастырь. Он не шутил — я это поняла сразу.
— Мама! — повернулась к ней, последняя надежда. — Мам, ну скажи же что-нибудь!
Но она смотрела в окно. Профиль бледный, губы поджаты в ниточку.
— Послушайся отца, Аминочка. Так будет лучше. Для всех.
Для всех, кроме меня.
Встала тогда. Что-то внутри сломалось. Хрустнуло и рассыпалось на мелкие осколки.
— Я подумаю, — соврала.
— Думать нечего. Решение принято.
— Хорошо, папочка. Как скажешь.
Вышла из кабинета. Спину держала прямо, шла медленно. А внутри все тряслось мелкой противной дрожью.
— И не вздумай глупостей наделать! — крикнул вслед. — Охрана предупреждена!
Встаю с пола. В коленях хрустит, ноги затекли.
Рюкзак легкий. Крадусь к окну. Занавеску отодвигаю на миллиметр. Василич как раз сворачивает за угол. Луч фонарика прыгает по кустам и исчезает. Отлично.
Выхожу на балкон. Босиком — кроссовки в руках, чтобы не топать. Ночь душная, липкая. Пахнет розами из маминого сада. Этот запах я буду помнить всегда, запах моего последнего вечера дома.
Смотрю вниз.
О-о-ох, блин.
Днем, когда я это планировала, казалось — фигня, второй этаж. А сейчас... Сейчас там внизу не клумба, а пропасть. И розы. Мамины любимые чайно-гибридные розы с шипами размером с мой мизинец.
Водосточная труба слишком далеко. Да и ржавая она, под моим весом точно отвалится.
Значит, прыгать.
Блин-блин-блин.
Перекидываю ногу через перила. Мрамор холодный, скользкий от росы. Вторая нога. Вишу, вцепившись в балясины. Ладони уже мокрые — то ли от страха, то ли от той же росы.
Не думать. Просто разжать пальцы и...
— Мяу?
Замираю.
Барсик. Мамин толстый британец сидит на соседнем балконе. Смотрит на меня круглыми желтыми глазищами.
— Тихо, — шиплю. — Молчи, скотина!
Барсик наклоняет голову. Открывает пасть...
— Не смей! Барсик, я тебя кормлю! Предатель, не смей орать!
Но он уже набирает воздух. Сейчас заорет на весь дом.
Разжимаю пальцы.
Глава 3.
Секунда полета и розы встречают меня как старые недруги.
Шипы впиваются везде — в ладони, в колени, протыкают джинсы насквозь. Но лодыжка... О черт, черт, ЧЕРТ! Будто кто-то взял раскаленный гвоздь и вбил его прямо в кость. Мир на мгновение становится белым, потом возвращается, но теперь качается.
Лицо утыкается в землю. Во рту — песок вперемешку с чем-то горьким. Удобрения, наверное. Те самые, которыми наш садовник поливает мамины розы каждую пятницу. "Натуральные, из конского навоза", — гордо рассказывал он маме. Супер. Я жру конское дерьмо.
Выплевываю эту гадость, но привкус остается. В ушах звенит. Или это сверчки? Нет, это мои мозги прощаются со мной.
Пробую пошевелить левой ногой.
— А-а-а... — стон вырывается сам, я даже рот зажать не успеваю.
В лодыжке будто фейерверк взрывается. Каждый нерв орет благим матом. Господи, я что, ради этого из окна прыгала? Чтобы сдохнуть в маминых чертовых розах и стать удобрением для следующего сезона? "Розы в этом году особенно пышные, Зинаида Петровна!" — "Да, мы дочку под них закопали, отличная подкормка вышла!"