Ладони упираются в землю. Поднимаюсь на четвереньки. Из проколов на ладонях сочится кровь, не фонтаном, но достаточно, чтобы испугаться.
Но это все фигня. Детский лепет по сравнению с ногой.
Дотягиваюсь до ствола яблони. Кора шершавая, мокрая от ночной влаги. Подтягиваюсь, встаю на правую ногу. Держит. Слава те господи, хоть что-то работает. Осторожно, миллиметр за миллиметром, переношу вес на левую...
Рот открывается для крика, но я впиваюсь зубами в собственный кулак.
Так, Амина. Думай. У тебя был план, помнишь? Гениальный план побега. Задние ворота. Степаныч. Старый алкаш Степаныч, который дрыхнет на посту с одиннадцати вечера. Папа грозился его уволить еще когда мне пятнадцать было. Но Степаныч каждый раз клялся на могиле матери, которая, кстати, жива и продает семечки у метро, что исправится. И папа его прощал. Потому что Степаныч еще с дедом работал, а папа сентиментальный идиот в глубине души.
Скачу на одной ноге от дерева к дереву. Хватаюсь за ветки, за стволы, за что угодно. Правая нога уже ноет от перенапряжения, бедро сводит судорогой. А левая... левая пульсирует в такт сердцебиению. Бух-бух-бух — и каждый "бух" отдается болью.
Господи, а если папа уже проснулся? Вдруг ему приспичило проверить, на месте ли его "сокровище"? Сейчас зайдет в комнату, увидит пустую кровать и...
"Поднимайте всех! Моя дочь сбежала! Перекрыть дороги! Аэропорты! Вокзалы! Найти и вернуть!"
Да нет, он еще спит. Должен спать.
Вот она, будка Степаныча. Окошко светится желтым. Черт! Неужели не спит? Подкрадываюсь, прижимаясь к стене. Заглядываю в мутное от грязи стекло.
Фух...
Степаныч дрыхнет. Седая голова лежит прямо на столе, щека расплющена о столешницу. Рядом граненый стакан с остатками чая и кроссворд.
Прокрадываюсь мимо будки. Вот она, калитка. Маленькая, неприметная, для садовников и прочей обслуги. С кодовым замком.
1507.
Пятнадцатое июля. Папин день рождения. Гениально, пап. Супер-секретный код, который я взломала в десять лет.
Пальцы дрожат, промахиваются мимо кнопок. Первая попытка — мимо. Вторая — опять. Да что ж такое!
— Спокойно, дура. Соберись.
Пик. Пик. Пик. Пик.
Зеленая лампочка! Есть!
Толкаю калитку, выскальзываю наружу. Аккуратно прикрываю за собой.
И вот я стою на пустой улице элитного поселка. В порванных джинсах, окровавленная, с ногой-колодой. Свобода, блин. Она выглядит как-то не так, как я представляла.
Фонари горят через один. Между домами-крепостями черные провалы. В одном окне еще горит свет.
До трассы километра три. Это минут сорок быстрым шагом. А мне с моей ногой... часа два? Три?
А может...
Может, вернуться? Пока не хватились. Тихонько проскользнуть обратно, залезть в окно, лечь в кровать. Утром скажу, что всю ночь проспала. Никто ничего не узнает.
"Демид Аркадьевич оценит твою невинность".
Желудок сжимается в кулак. Кислота поднимается к горлу, обжигает пищевод. Я даже согнулась от тошноты.
Нет. НЕТ. Хоть ползком, хоть на брюхе, но я отсюда свалю. Пусть подавится своими семьюстами миллионами. И Демид Аркадьевич пусть подавится. И вообще все пусть подавятся.
Ковыляю вдоль заборов. Адреналин еще держит. Чувствую, как он струится по венам, заглушает боль, гонит вперед. Но долго это не продлится. Час? Два? А потом я просто упаду где-нибудь посреди дороги.
За спиной взревел мотор.
Все.
Сердце проваливается куда-то в район кишок. Ноги становятся ватными. Это папины ребята. Точно. Сейчас выскочат, скрутят, потащат обратно.
Ныряю за ближайшую тую. Ветки хлещут по лицу, царапают руки. Зажимаю рот ладонью, чтобы не дышать слишком громко.
Машина проезжает мимо. Просто сосед. Выдыхаю так резко, что голова кружится.
Выползаю из куста, отряхиваюсь. В волосах застряли иголки, за шиворот набилась какая-то труха. Но я жива и на свободе. Пока что.
Дальше. Надо двигаться дальше.
Дома закончились. Начался пустырь — темный, с высокой травой по пояс. Где-то вдалеке лает собака. Замираю, вслушиваюсь. Наши овчарки? Нет, не похоже. У наших лай басовитее, злее. Это какая-то шавка тявкает.
Еще километр.
Лодыжка уже не просто болит. Она горит. Прямо реально горит, будто кто-то паяльником изнутри жжет. Футболка промокла насквозь — спина взмокла, подмышки тоже. Липкая, противная влага. И вонь от меня, наверное, как от марафонца на финише.
Все. Больше не могу.
Падаю прямо на обочину. Плевать, что грязно. Плевать, что холодно. Просто сидеть. Не двигаться. Может, помереть тут же, чтобы не мучиться.
Два километра. Всего два километра я прошла. А героини в кино? Они же носятся всю ночь на каблуках! Прыгают по крышам! Дерутся с бандитами! А я сдохла после двух километров. Позорище.