Бож на возок встал, спросил смердов:
— Мало вам порчи иной? Кто воду мутит, кто гонит вас друг на друга? Или вразброд жить милее?
Промолчали смерды, опустили головы. Думали: «Пусть лучше не дознается рикс. После сами пустим кровь кому следует. А дознается, нам же платить придётся...»
Куражился Нечволод:
— Чем плохо живётся им! Ждут рикса, не дождутся. Посадника не обижают, чарочку за чарочкой ему подносят, с добрым сердцем опаивают. А приехал Бож — радость великая! Разожгли костры, завели кулачные хороводы...
Вздыхали смерды, переминались с ноги на ногу.
Десятник кольнул кого-то копьём в бок:
— Говори ты!
Тот смерд из охонских был, ответил:
— Не знаем, зачем новские пришли...
А тот, что с опухшими кулаками, худой, с издёвкой кивнул своим:
— Не знает! Слышали?
Тогда один из новских смердов протолкался к возку:
— Похоже, не та беда, что творим, а та, что скрываем... Их Охнатий ночью нашего Унону убил. Пришли ущербом ответить, да Охнатия не сумели найти. Нет его среди других. А след сюда, в Охону, ведёт. И волки шли по следу, и мы, подобно волкам.
— Убил за что?
— Про то мало кто знает. Вражда давняя! Одни говорят: ещё дедья наши приблудного коня не поделили, спор свой решали дубьём. А кто говорит, ещё ранее было, до охонской югры скрадывали друг друга. От тех-то пор и ходим с оглядкой. А мальцы, на нас глядя, ущербную повадку перенимают. Выходит, и им покоя не будет.
— Что ж посадник? — спросил Бож.
Услышав про посадника, обиженно зашумели смерды. А некоторые принялись открыто насмехаться над ним да над теми, кто своих дев не уберёг, дочерей и сестёр в тёплую посадника постельку подкладывал, кто с посадником — боровом похотливым, пузом бездонным — по-доброму жил.
— Другого вам пришлю, — обещал Бож. — А Охнатия велю сыскать.
Тут услышали все, обернулись на голос:
— Здесь я! Чего искать!..
Двинулись было новские смерды, но остановились, опасаясь нарочитых. Из-за низкой овчарни, из-под широкой соломенной кровли вышел тот смерд, про которого говорили новские: «Бородища у него густа, черна; да по обыкновению зубы скалит». Ростом он был невысок, но плотен. Мокрый весь стоял. А подол рубахи, рукава и борода уже подмёрзли, отвердели.
Отошёл от овчарни и в сугробе завяз. С запоздалым лаем кинулись к нему выжлецы, но нарочитые отозвали их.
— Кабы не ты, Бож, — сказал Охнатий, — то не найти б меня новским. Умом они не доросли. При тебе же откроюсь: на озере я в проруби сидел, дышал через соломину. Поверь, не найти б меня новским!
На ущербных глядя, ухмыльнулся смерд, показал белые зубы.
— Опять зубы скалит. Пёс! — в негодовании сказал тот, с опухшими кулаками.
— Не замёрз ли в ледяной рубахе? — смеялись кольчужники.
— Лицо красно, выдержу. Жить захочешь, не такое стерпишь!
Бож сказал:
— Вражду вашу, неразумные мужи, я прекращу просто. Чад во градец заберу: старшего Охнатьего сына и сына Уноны-смерда. И далее так будет: кто на ущерб пойдёт, кто на соседа руку поднимет, тот сына своего более не увидит — свеям отдам.
Нечволод-десятник бросил седло на снег, сам сел в него, заломил на затылок бобровую шапку.
Вокруг собрались люди, спросили:
— Что давать?
Пришли нарочитые, сказали:
— Два по ста и два по десять.
— Плугов?
— Десять.
Тогда сказал смердам Нечволод:
— С плуга по два мешка: один — жито, ячмень; другой — жито, овёс. С головы по меху, с трёх овец по овчине. С каждого дыма — две восковые головы, колоду мёда. С женского пальца — локоть полотна. С малого чада по пригоршне: один — ягод, другой — грибов.
Потом на Сампсу указал десятник:
— К утру у ног этого югра всё должно быть! Склонились к уху Нечволода чадь-кольчужники, шепнули:
— Медов бы теперь... У Охнатия. Тот не выдаст.
К новским Бож тоже десяток послал. Сам с троими нарочитыми взял выжлецов и на следующее утро, ещё затемно ушёл вперёд — подстеречь на тропе зверя.
С утра подступились охонские смерды к Сампсе-югру, просили:
— Дай послабление, брат! Много назвал тот подлый десятник. Жестокосердный, зол на нас. Мы же не имеем столько. Как жить?
Пожал плечами Сампса:
— Что я могу? Мне велено, вам обозначено. Десятника просите, смягчите его сердце.
Ляна пожалела, сказала:
— Не заметит десятник, если чуть меньше будет. Скажем, считали. Скажем, верно!
Обрадовалась этим словам чернь, поддержала:
— Не заметит тот десятник. Вчера у Охнатия бражничал, теперь отсыпается. Дай послабление, брат!
Наотрез отказался Сампса: