Прозвучали последние аккорды, зашумели аплодисменты, публика стала подниматься. Елочка опять взялась за лорнет и увидела, что он смотрит в ее сторону. Испуганно выпустив лорнет, она опустила голову, ей захотелось убежать, спрятаться перед неизбежным... И снова, уже без лорнета, обернулась в его сторону. Но его на том месте уже не было. Она сидела не шевелясь... Может быть, он пробирается к ней через эту толпу? Прошло минут пять-десять, он не шел. Ясно стало, что он покинул зал. Безнадежная тоска легла ей на сердце, точно могильный камень. Конец. Неповторимый случай упущен., Остается сказать - "аминь". Люди расходи-лись, она все сидела, не в силах встать и уйти. Она еще ждала чего-то... Изредка подымая голову, обводила глазами зал. Но вот притушили свет, последние группы стали выходить. Ей тоже пришлось встать. Она медленно вышла, окинула глазами лестницу, прошла в гардероб; медленно оделась, спустилась вниз, безнадежно оглядела вестибюль и пошла к выходу. Она была одна из последних. Вот она закрывает за собой тяжелую дверь и слышит голос: "Разрешите приветствовать вас! Мы были когда-то знакомы? Вы узнаете меня?" Его голос! Она вся задрожала и подняла глаза - он стоял перед ней с фуражкой в руке! Она прижалась к стене и молча, не отрываясь, смотрела на него - каждая жилка в ней трепетала. Он иначе объяснил ее волнение.
- Это уже не в первый раз, что при встрече на меня смотрят, как на выходца с того света, - сказал он. - Тем не менее это все-таки я.
Она не шевелилась.
Так эта встреча все-таки осуществилась здесь, по эту сторону!
Оборванные тучи то закрывали звезды, то открывали их; деревья сквера раскачивались от ветра, за реальным вставало нереальное. Сердце бешено билось, голоса не было, чтобы отвечать.
- Вы меня не узнаете? Но ведь вы были сестрой милосердия в Феодосии в двадцатом году, не правда ли?
- Я вас узнала... но... Я, я удивлена. Я вас считала погибшим, прошептала она наконец.
- Как видите, я не погиб. Не знаю уж для чего, но жив остался. Я увидел вас в зале и осмелился подождать. Вы были так добры ко мне когда-то, что я не мог уйти, не засвидетельст-вовав вам своего глубокого уважения. Я надеюсь, вы извините мне мою смелость?
Она кивнула головой, довольная этой корректностью.
- Вы разрешите мне немного проводить вас, чтобы поговорить хоть несколько минут?
Она отделилась от стены и пошла по тротуару. Дашков пошел рядом, он не взял ее под руку по советской моде, и ей это понравилось.
- Сестрица... Ах, что это я?! Извините за старую привычку.
- Это слово мне дорого. Им вы меня не обидите, - ответила она, и голос ее дрогнул.
- Я ведь не знаю вашего имени и отчества; не откажитесь сообщить, проговорил он опять с той же почтительностью.
- Елизавета Георгиевна Муромцева.
- Я с очень теплым чувством смотрел на вас в зале, Елизавета Георгиевна. Я вспоминал, какой вы были замечательной сестрой - всегда терпеливой, внимательной, чуткой, - вот таких описывают в литературе. Ведь я, бывало, ждал и дождаться не мог ваших дежурств.
"Так вот что!" - подумала Елочка, и слезы полились из ее глаз. Пришлось винуть из муфты платочек.
- Я так любила всю мою палату, - прошептала она, вытирая глаза, - для меня таким горем было, когда я узнала о расправе с моими ранеными... Я была тогда больна тифом.
- Да, я помню... Я о вас спрашивал.
- Даже теперь горько вспомнить, - шептала она, - это была жестокость свыше меры.
- О да! Жестокими они быть умеют, - сказал Олег, а про себя отметил, что она не боится быть откровенной, она смелее его.
- Я была уверена, что и вы... Что и вас тоже... Как вы спаслись?
- Меня спас все тот же денщик. Он подменил мне документы и перенес меня в солдатскую палату. Там нашлись предатели, которые многих выдавали, но меня это каким-то образом не коснулось. Елизавета Георгиевна, я вижу, я вас расстроил; эти воспоминания, по-видимому, вам тяжелы... извините.
- Пусть тяжелы. Я хочу знать. Вы долго лежали?
- Последние три недели лежал уже при красных. При первой возможности едва лишь смог встать на ноги - я поспешил убраться из госпиталя. Мы с Василием укрылись в заброшенной рыбацкой хибарке. Потом нас все равно выследили и задержали.
- Как "задержали"? Так вы все-таки подвергались репрессиям?
- Да, Елизавета Георгиевна: семь с половиной лет я провел в Соловецком концентрацион-ном лагере. Я совсем недавно вернулся и почти тотчас попал в больницу. Вы видите, мне рассказывать нечего: я все эти годы не участвовал в жизни.
Она остановилась.
- Соловки! Соловки! - и схватилась за голову. Муфточка и маленький платочек упали к ногам. Олег поспешно поднял.
- Какие чудесные духи! Из тех, которые я любил раньше. Вы вся прежняя, не теперешняя, Елизавета Георгиевна.
Щеки Елочки вспыхнули при упоминании о духах.
- Я надеюсь, что с вами, Елизавета Георгиевна, жизнь обошлась милостивее - надеюсь, что вы репрессиям не подвергались?
Она рассказала о себе, но очень коротко. Тысячи вопросов к нему вертелись на ее губах, но она не решалась задавать, опасаясь показаться навязчивой.
- А как ваше здоровье? После такого ранения концентрационный лагерь... Как вы выдержали?
- Я и сам удивляюсь. Выдержал как-то. Рана в висок зажила бесследно, а рана в боку несколько раз открывалась. Мне сказали, что в ней остался осколок, который дает постоянный плеврит. Плеврит, однако, привязался ко мне после "шизо".
- Что такое "шизо"? - спросила она с недоумением.
- Так называются в лагере штрафные изоляторы, в которые сажают за провинности.
- Да разве же можно с плевритом так легко одеваться? Вы зябнете в этой шинели.
- Что делать! У меня нет пока многого необходимого. Хорошо еще, что моя belle-soeur* приютила в комнате моего брата, а то и жить было бы негде.
* Свояченица (франц.)
- Вы служите?
- Начал, но поправить свои дела и обзавестись необходимым еще не успел. Вот и вынужден пока что ходить в таком виде, что совестно перед вами.