— Что? Что? — воскликнула Елочка, соскакивая с табурета. — Узнала что-нибудь?
Ася не сразу ответила.
— Кончено, — сказала она, наконец, не изменяя положения.
— Что кончено? Следствие? Так значит — приговор?
— Да… приговор…
— Какой же?
— Сказали: высшая мера… сказали… — голос Аси пресекся.
Елочка опустилась в кресло.
— Может быть, еще заменят… иногда заменяют лагерем…
— Как же заменят, если… если приговор уже приведен в исполнение, — сказала Ася с усилием.
— Как? Уже в исполнение? Уже? — И вновь, второй раз в жизни Елочки все умерло: умер ее Пожарский, умерла, так и не начавшись, грядущая битва воодушевление, знамена, колокольный звон. Умерло новое Куликово поле. Конец всему.
Она взглянула на Асю: та все так же стояла, только две слезы ползли теперь по прозрачным щекам…
«Никто не любил его так, как я, — подумала Елочка, — но ведь она была с ним счастлива, а теперь это счастье ушло навсегда! Мне ее жаль, глубоко жаль!»
И она поднялась с кресла:
— Сядь, Ася, ты совсем измучена. Когда ты узнала?
— Вчера. Теперь уже никогда… теперь — все! — И Ася проглотила слезы.
— Сядь, дорогая! Сними пальто и глотни воды. Славчик, да отойди же, не лезь! — И Елочка с жестом досады оторвала мальчика от платья Аси.
— Он все время сегодня капризничает и не слушается. Измучил меня гадкий мальчик! — сказала Ася и, подойдя к кровати, бросилась на нее лицом вниз.
— Славчик, поди сюда, — строго сказала Елочка. — Отчего ты такой нехороший? Ты видишь, маме не до тебя.
И одновременно в ее сознании проносилось: «Я, кажется, не то говорю, что надо. Не умею я обходиться с детьми!» Она подняла ребенка и посадила на стул.
— Ну чего ты опять плачешь? Некогда тут с тобой возиться! Скажи, что ты хочешь?
— С папой кубики, — ответил ребенок.
Ася приподнялась на локте:
— Вот! Слышишь, слышишь! Олег любил играть с ним… теперь этого уже не будет… ничего не будет! Они все меня теперь мучают: и Славчик, и собаки… Этот сеттер… я глаз его видеть не могу… А Славчика я разлюбила, совсем, совсем разлюбила! — И снова опустилась лицом вниз, но через минуту, приподняв голову, сказала: — Ах, да! Он голоден! Я ведь его сегодня не покормила.
Елочка растерянно обернулась на ребенка: трикотажный, шерстяной с расчесом костюмчик плотно охватывал детскую фигурку; на розовой щечке остановилась слеза, губки обиженно надулись, а карие глаза смотрели серьезно, грустно и укоризненно из-под загнутых ресниц.
Какой же в самом деле прелестный ребенок и до чего похож на Олега! Как она не замечала до сих пор! Маленький князь Дашков — все, что осталось от любимого ею человека… И в сердце Елочки что-то точно повернулось под натиском внезапной тоскливой и болезненной нежности к этому маленькому существу.
— Ну, поди сюда, Славчик, сядь ко мне на колени. Сейчас тетя Елочка тебя накормит. Да ты его совсем загоняла, Ася, оттого он и плачет.
Ребенок потерся головкой о ее плечо; никогда раньше он не делал этого… Или он что-то понял? Да ведь не мог же он понять, что в этом гордом сердце вновь, «смертию смерть поправ», зарождалась новая надежда, новая любовь, и что это сильное сердце впервые выпустило нежные и тонкие побеги материнства!
Раздался звонок, и обе собаки залились лаем, который почему-то больно ударял по нервам. Елочка выбежала открыть, проникаясь уже заранее чувствами цербера, и увидела перед собою Мику Огарева, которого встречала уже раза два у Бологовских. С юношей было что-то неладно: он стоял, прикусив губы, и был очень бледен, а веки его покраснели.
— Могу я видеть Ксению Всеволодовну? — спросил он, тормоша фуражку.
Елочка тотчас поняла, что ему уже известно что-то.
— Не знаю, захочет ли она выйти к вам… Она сейчас в очень тяжелом состоянии… — начала со своей несколько надменной манерой и с чувством собственности на Асю.
— Ей уже объявили? Что объявили ей? — поспешно спросил Мика.
— Приговор к расстрелу, и приговор этот уже приведен в исполнение.
Мика вдруг круто повернулся и побежал вниз по лестнице. Узнав, что звонил Мика, Ася всполошилась:
— Как могла я забыть! Леля… Нина Александровна… Что если и их? Леля! Леля! О, это слишком, слишком!
Елочка молча стояла над ней.
— Ася, объясни мне вот что, — сказала она, наконец, — я до сих пор понять не могу, какое отношение имеет Леля к этому процессу? Вы как будто ожидали ее ареста… почему? Разве она не посторонняя Олегу?