И тот жалкий плот, который он собирал последние дни из обрывков воспоминаний, остатков надежд и жалкого миража мечты, теперь разбит налетевшей волной о прибрежные скалы. Потому что из Болотова нельзя уехать, и он понял это только сейчас. Он останется здесь навечно.
А может все началось, когда он впервые увидел Лизу? Призрак, невесомый, словно не от мира сего, она была воплощением той детской мечты, потерянной в холодных водах деревенской речки. Где она сейчас? Что с ней? Луканов понял, что несмотря на всю плачевность своей ситуации, он думает о ней постоянно. Эти мысли фоном крутились в голове на границе сознания. А еще... а еще у Лизы - возможно - сохранились несколько таблеток "Лирики".
Найти Лизу. Найти, несмотря ни на что. Узнать, что произошло в церкви, почему она сбежала. Узнать, что стало с его чертовыми таблетками.
В дверь постучали. Луканов вздрогнул, и только успел сказать "войдите", как увидел осторожное лицо Нины Гавриловны.
- Вас в кабинет Сосновского вызывают... - опасливо сказал она. Луканов кивнул, но по спине у него пробежал холодок. Что делать, если Сосновский его уволит? Это будет конец пути, финиш. Дальше двигаться будет некуда. Да и что может быть дальше Болотова?
Сосновский медленно прошел по коридору, скрипя половицами, спустился на первый этаж. Каждая ступенька провожала его присущим только ей уникальным скрипом, словно прощаясь. Дверь в кабинет профессора была приоткрыта, но Луканов все же дважды постучал прежде, чем не услышав ответа, войти.
Сосновского в кабинете не было, зато был Сергей. Он, словно мокрый воробей, нахохлившись сидел на стуле в углу и недружелюбно смотрел на Луканова. Взгляд у него был словно у несправедливо обвиненного, впрочем, это было еще не доказано. Луканов молча прошел в кабинет и сел на свободный стул.
Какое-то время они сидели молча. В комнате, словно натянутая струна, висела неуютная тишина. Казалось, сделай движение, коснись ее - и зазвенит. Луканов ерзал на стуле - ему не давали покоя мысли о Лизе, и вместе с тем было тревожно от ожидания, словно он опять стал маленьким Валерой, по глупости поджегшим стог сена соседа, и теперь его ожидала взбучка. К этому добавились новые мысли - что, если Сергей действительно не брал таблетки? Внутри Луканова начал просыпаться стыд.
Все это время Сергей делал вид, что Луканова в кабинете не существует. Он старательно изучал свои ногти, смотрел в окно, насвистывал какую-то дурацкую мелодию.
Сосновского все не было. Чаша тишина и терпения, казалось, налилась до краев и готова была выплеснуться, когда за дверью послышались шаги и в кабинет торопливо вошел Сосновский. Он напряженно оглядел двоих врачей, ожидавших что он скажет, и уронил сбивчиво:
- Вера Павловна пропала.
Вечер
Сумерки неспешно сгущались над Болотово. Больница постепенно погружалась во мрак, из углов кабинета к замершим людям тянулись стрелы теней. Темнота никуда не торопилась, знала: так или иначе - она свое возьмет. И до самого восхода дневного светила, пусть всего на несколько часов, но власть перейдет ей - царице Ночи.
Глядя в окно профессорского флигеля, куда они все переместились из клиники, Луканов видел, как Прохор по указу Сосновского чинил ворота. Он явно старался успеть до наступления сумерек, при этом все время поглядывая на темнеющий лес. Наконец Прохор поднял вросшую в землю воротину, с натугой закрыл створки и повесил на них тяжелый амбарный замок на толстой цепи, словно пытаясь отгородиться от погружающейся во мрак стены деревьев.
Во флигеле горел камин, и у его согревающего огня собрался весь оставшийся персонал клиники. Битый час Сосновский, Луканов и Сергей обсуждали последнюю новость, взбудоражившую всю больницу. Тут же была и уборщица Нина Гавриловна, опасливо косящаяся на Луканова и старающаяся держаться в стороне, но при этом постоянно причитающая себе под нос. Сергей старался не встречаться взглядом с Лукановым, и было видно, что он обескуражен и подавлен. Но глядя на него Луканов не мог не вспомнить фраз Горина, брошенных в порыве пьяной ревности: «она все равно будет моей» ... «ты не знаешь, на что я способен».