Вскоре тьма окутала кладбище. Стоять было больно. Веревки резали запястья, особенно когда Луканов пытался хоть как-то их ослабить. Поначалу он потратил много времени в попытках выбраться - он пробовал рвать веревки весом тела, раскачивать столб. Безрезультатно. Он пробовал кричать, звать на помощь, но уже когда изо рта только начинали вылетать хриплые, отчаянные мольбы о помощи - уже тогда он понимал, что это бессмысленно. Здесь нет и не может быть людей. Здесь не должно быть и его. Но какого черта он тут делает?
- Эй! Кто-нибудь! Помогите! - в отчаянии крикнул он в очередной раз и поразился, насколько изменился его голос. Он осип, гортани было больно от проходящего через нее воздуха. Голос был слабым и жалким, и в полной тишине звучал, скорее, как плач. Луканов испугался этого хрипящего голоса, и еще больше испугался, когда в ответ надменно заквакал хор лягушек, словно насмехаясь над его положением. “Ква-ква-ква-ха-ха-ха-сам-виноват-ква-ква-ква” - витало в холодном воздухе.
Тени двигались, как живые, совершенно не стесняясь человека. Словно и вправду с наступлением тьмы из болот поднимались неупокоенные души наполеоновских войск, павших на чужой земле. Они нестройными рядами шли сквозь кладбище, спотыкаясь о могилы и кресты потомков тех, кого они сожгли в этой деревне. Не было больше команд, никто не призывал держать строй и палить из кремниевых мушкетов по отступающему противнику. Не было цели, не было жизни. Больше они не были сильнейшей армией мира, верными солдатами Бонапарта в ярких синих мундирах, печатающими шаг, шеренга за шеренгой идущими сквозь земли врага. Теперь они бесплотно плыли вместе с волнами тумана навстречу вечности, увязшие в этом киселе безвременья, обреченные быть нигде и низачем. Луканов подумал, что даже если сегодня ночью он не окочурится от холода или ему не перегрызет глотку неведомое существо - он все равно не доживет до рассвета в здравом рассудке. Длительное употребление “Лирики”, резкий отказ от препарата, стрессы - все это повлекло необратимые изменения, и он это чувствовал. Вот и сейчас - как отличить галлюцинации от реальности? Качнувшаяся от ветра ветка вдруг становилась когтистой лапой огромного монстра, а завихрения тумана превращались в бестелесного призрака, бродящего по кладбищу в отчаянных поисках живого тепла, готового накинуться на любое проявление жизни, лишь бы вновь ощутить этот забытый ток крови в венах, и пусть лишь на мгновение, но вновь почувствовать себя живым.
Где-то спереди, в тишине, нарушаемой лишь кваканьем оркестра жаб и стрекотом цикад, хрустнула ветка. “Интересно, - отстраненно подумал Луканов, - это опять галлюцинации?” Или, может, это какой-нибудь бобер, непонятно зачем вылезший на ночь глядя из своей запруды? Или призраки из болот обрели плоть? А может, это неведомое существо пришло напиться его жизни, итак вяло текущей по венам?
В темноте вновь хрустнула ветка, теперь уже ближе и левее. Разум Луканова, словно погруженный в туман, издал сигнал тревоги. Кто-то (а может - что-то?) крадучись перемещался по кладбищу, словно кругом обходя столб с привязанным к нему обездвиженным Лукановым. Так хищник обходит добычу, чтобы зайти с самого уязвимого места - со спины. Словно в подтверждение этих мыслей следующая ветка хрустнула еще левее.
Холодный пот прошиб Луканова. Он изо всех сил вглядывался во тьму, но видел лишь плавающие обрывки тумана и скорбного ангела, который хоть и оплакивал Валерия, но ничем не мог ему помочь. Над неухоженными холмиками могил чернели перекрестия покосившихся крестов, терявшихся во тьме. Где-то среди них, в подкрадывающемся мраке, притаилось нечто. И что-то подсказывало Луканову, что в отличие от него, это нечто Валерия видело.
Он отчаянно заерзал на шесте, пытаясь ослабить веревки, не обращая внимания на боль в теле и запястьях. Бесполезно. Веревки только глубже впивались в израненную кожу. От ужаса и отчаяния захотелось завыть на луну, спрятавшуюся за черными низкими тучами.
Во мраке кладбища мелькнул призрачный силуэт, исчезая из поля зрения, и в следующий миг ветка хрустнула уже за спиной Луканова. Луканов вращал глазами, пытаясь хотя бы боковым зрением зацепить того, кто крался в ночи, но кроме обрывков тумана и могильных крестов ничего не видел. Зато теперь, когда расстояние сократилось, его слух уловил приближающиеся мягкие шаги по земле. Ему казалось, что он уже слышит надрывное жадное дыхание зверя, алчущего его крови. Шаги приближались. Обоняния коснулся запах шерсти, и Луканов вдруг отчетливо почувствовал на шее острые клыки, мягко входящие в податливую плоть, и затем яростно рвущие ее на куски. Он не мог больше выдерживать этого напряжения и закричал. Шаги ускорились - существо, почуяв добычу, теперь не скрывалось и неслось к нему быстрыми прыжками. Луканов по-прежнему не мог видеть его со спины, но воображение красочно рисовало оскаленную пасть, мощные мышцы, перекатывающиеся под покрытой болотной тиной шерстью и чудовищного размера когти, взрывающие землю. И в следующий момент, когда клыки должны были вонзиться в его плоть, шеи Луканова коснулись холодные тонкие пальцы.