Мальчик кивнул. Дрожащими руками он соорудил помост из пары стульев и водрузил на него зеркало. Зеркальная гладь дрогнула, и Луканова увидел себя в отражении. Побелевшие от напряжения пальцы вцепились в прутья решетки. Грязная одежда, измазанная в крови и болотной тине. Безумные глаза, полные смертельной решимости.
- Нет, не так! Алеша, поставь так, чтобы я видел не себя, а луну!
- А, понял! - мальчик подвинул стулья. - Так видно?
Видно - это было мягко сказано. Огромная кровавая луна, казалось, вдруг заполнила не только зеркало, но и все помещение. Что-то дьявольски притягательное было в ней, что-то такое, от чего Луканов никак не мог отвести загипнотизированный взгляд. Он словно прилип глазами к зеркалу. В животе разлилась странная, тягучая тоска, какая бывает, наверное, когда вдруг все исчезли и ты остался совершенно один на всей земле, и тебе больше не с кем и не о чем перекинуться хоть словечком - такая тоска залила Луканова изнутри, холодной волной распространившись от живота к ногам и выше, к горлу, схватив его зябкими крючковатыми пальцами, сдавив, сделав голос хриплым, похожий на карканье зловещего ворона.
- Так пойдет? - еще раз спросил мальчик.
- Алеша, - просипел Луканов. Он с трудом оторвал взгляд от зеркала, встретился глазами с мальчиком, и тот вдруг побелел под его взором. - Беги! - не своим голосом прохрипел Луканов. Мальчик в один миг подскочил, забрался на стол, опрокинув чайник, и в следующую секунду исчез в окне.
Луканов вновь перевел взгляд на луну, и больше уже не отводил. Она пленяла своей мертвенной красотой, словно лик прекрасной девы, покоящейся под тихими водами реки. Теперь, наконец, он понял, о чем говорила Лиза. Луна действительно звала и манила. Только он, в отличие от девушки, не слышал песню любви. Он слышал песню глухой тоски и чувствовал голод, звериный голод и ярость. Весь мир сузился до этого отражения, кровавый лик ночного светила заполнили не просто все пространство - теперь он наполнял Луканова изнутри, заливая каждую клеточку. И в том месте, к которому прикасался невидимый мистический свет, начинали происходить изменения. Это можно было бы сравнить с действием “Лирики”, только если таблетки успокаивали приступ, лунный свет делал с точностью до наоборот: он его провоцировал. Луканов ощущал, как что-то вторгается в его тело, захватывает его, словно вражеская армия, по миллиметру, по молекуле. Что-то неуловимо, но вместе с тем и неудержимо менялось в нем. Это было противоестественно, неправильно, это не должно происходить! Рефлекторно Луканов сжал мышцы, пытаясь остановить, заблокировать процесс, но лунный свет, словно сладкий яд, уже разливался по телу. Луканов почувствовал неумолимый жар, словно по телу вместе с холодным лунным светом разливается жидкий расплавленный металл. Казалось, его кости и жилы начали гореть изнутри. Он дико заорал от нестерпимой боли, и попытался отвернуться от зеркала, но не смог. Тогда Луканов закрыл глаза, но то, что он увидел во внутренней тьме, повергло его в экзистенциальный ужас. Что-то просыпалось в нем. В потаенных глубинах, в которые Валерий не осмеливался заглянуть, запечатанных семью печатями, ворочалось нечто ужасное. Оно пробуждалось от многолетнего сна, и Луканов понял: эта часть всегда была внутри. Пока живешь в социуме и играешь роль улыбчивого соседа, с которым приятно поболтать на лестничной площадке, или отзывчивого коллегу на работе - нечто до поры до времени прячется в глубине. Но сейчас, когда сдерживающих факторов больше не было, когда стирались моральные рамки, уничтожались правила и законы - незачем было таиться. Таиться от самого себя. Врать себе, обманывать, пытаться быть не таким, какой ты есть на самом деле. Луканов вдруг ясно осознал: его тень, старательно вымещаемая в подсознание, пробудилась. И эта тень и есть он. И он хочет, чтобы она взяла верх.
Тело Луканова изогнуло дугой, боль электрическим разрядом прошила позвоночник. Мышцы скрутило узлами, свело судорогой, словно тело проворачивали через огромную мясорубку. Когда-то давно, в детстве, Луканову приходилось испытывать лютую боль, сильнее которой, как ему тогда казалось, быть не могло. Играя в футбол с деревенскими пацанами в высокой траве, он не заметил железный штырь, торчащий из земли, и вместо мяча с размаху ударил по нему с пыра. Боль тогда действительно было сумасшедшей - он переломал три пальца на ноге, которые потом собирали из осколков. Но то, что он испытывал сейчас, ни шло ни в какое сравнение с тем детским лепетом. Краем сознания, горящим всеуничтожающим огнем, Луканов понял, что до этого он не знал, что такое боль.
Запахи и звуки обострились до невероятного, глаза резал даже отраженный свет луны.