Сама мысль о том, что иск удовлетворят, до сих пор казалась нереалистичной. Сухой тон судебного секретаря отрезвил и напомнил: все очень даже реально. И опасно.
Когда с горящими глазами, красным аттестатом, кучей побед в олимпиадах и жаждой борьбы поступаешь в мед, не задумываешься о том, что можешь по щелчку пальцев оказаться в шаге от браслета на ногу и штрафа, выплатить который немыслимо.
Пульс частит.
Почему я? У меня нет мужа-миллионера. Нет богатого отца. Я вообще никто.
Хочется немедленно сделать что-то полезное. Поделиться с кем-то, кто успокоит. Или, по крайней мере, захочет со мной разговаривать.
Поэтому, не имея возможности сбежать с работы и не найдя лучших вариантов, я спускаюсь в фойе и прошу девочек сварить кофе. А потом, стиснув зубы, нажимаю в лифте кнопку с цифрой четыре.
В административном блоке намного веселее, чем в хирургии. Из комнаты отдыха раздаются крики, как будто мужчины играют в приставку.
— Слева! Бей его! Бей!
— Вижу, что слева! Давай его мне! А-а! Меня убили!
Надеюсь, что в приставку.
Из кабинета пиарщиков доносится попса. Я быстро прохожу мимо пустого конференц-зала, стучусь в дверь Эккерта. Открываю.
И тут же мешкаю!
Наверное, стоило дождаться разрешения войти. Вдруг он не один или занят чем-то?
Тимур сидит за столом в наушниках и смотрит в ноутбук. Он так увлечен, что не сразу замечает вторжение, и у меня появляется возможность рассмотреть его профиль.
Все же Эккерт сильно изменился с универа. Но при этом... остался таким же отстраненным. Да, как будто между ним и остальными смертными существует невидимая дистанция.
Не помню за Тимуром неадекватных поступков, однако на меня он почему-то всегда действовал устрашающе. И теперь, когда он стал больше (и богаче), это ощущение лишь усилилось. Темные волнистые пряди, смуглая кожа. Я на его фоне белая, невзрачная, словно чья-то тень. Не понимаю, зачем он мне помогает.
Тимур поднимает взгляд, и в нем проскальзывает что-то острое. Раздражение? Хочется поежиться.
Но я силюсь улыбнуться.
— Извините, вы заняты?
Он чуть расширяет глаза, снимает наушники.
— Что-то случилось? Мне нужно досмотреть тут... кое-что.
— Надеюсь, не ролик в сети о том, как иссекать постцистостомический рубец? — уточняю я обличительно.
Именно эта операция нам предстоит через час. Если простыми словами: полгода назад врачи в другой больнице подарили пациенту жизнь после аварии. Наша цель — подарить ему полноценную жизнь без боли.
Надо отдать мне должное, несмотря на нервный предсрыв, слово «постцистостомический» я выговариваю без запинок. И тут же понимаю, что шутка не зашла.
Снова. Да черт возьми! Эккерт всегда был душным.
Я уже собираюсь закрыть перед собой дверь и бежать с криками «Спасите!», как вдруг уголки его губ странно дергаются. Приободрившись, я захожу в кабинет.
— Это было бы забавно, — говорит Тимур. — А такой ролик есть?
— Вообще-то да. Я уже погуглила и изучила.
— Тогда мне можно расслабиться. — Он вдруг откидывается на спинку кресла и, заведя руки за голову, потягивается.
Это уж как-то слишком, но ладно.
— Кофе? — улыбаюсь я и без разрешения ставлю чашку с напитком на его стол.
Кое-что в госке я усвоила хорошо: прежде чем просить поддержки у начальства, необходимо его умаслить, словно ломоть хлебушка.
— Очень заботливо с вашей стороны, — отмечает Эккерт с явным скепсисом в голосе. — Даже чересчур. Чем обязан?
К чашке он не притрагивается, во взгляде мелькает настороженность.
— Во-первых, это ваш кофе… — говорю я, усаживаясь.
На губах Тимура растекается неоднозначное подобие улыбки, и это снова приободряет.
— Во-вторых, уж очень хочется попасть на вашу операцию, и это взятка.
— Я же и так сказал вам готовиться.