Кожу покалывает.
Тимур распрямляет плечи, и мне кажется, что еще секунда — и он коснется меня.
Он не касается, но продолжает рассматривать на грани осязаемости.
— Помогает? — фраза звучит хрипловато и без насмешки. Совсем близко от моей щеки.
Я поднимаюсь и, обойдя тяжелый стул, обхватываю его спинку руками. Так лучше.
Теперь между нами стул.
Эккерт с легким прищуром смотрит снизу вверх, словно флиртуя (флиртуя?!), но даже сейчас он продолжает устрашать.
— Когда как. В основном да.
Я вдруг вспоминаю операцию с Журавлевой, да так явно, словно прямо сейчас стою со скальпелем в насквозь промокшей от пота хирургичке. Не самый тяжелый случай в моей практике, но все же один из. Наверное, из-за висящего иска я все время возвращаюсь мыслями именно к той операции, кручу ее в голове.
— А вам что помогает?
— У меня лучшие диагностические аппараты.
— Получается, вы никого не теряли? Даже не находились на грани?
Тимур медлит с ответом. Поднимается, тоже берется за спинку стула.
Кровь ударяет в лицо.
В этот момент в дверь стучат. Следом та открывается и в кабинет заглядывает медсестра Арина. Увидев нас, она как будто пугается. И я сразу чувствую себя неловко, явно усугубляя происходящее.
— Извините, пожалуйста! Я постучалась. Не хотела мешать, но... пациент готов.
— Отлично, начнем по расписанию, — говорит Эккерт.
— Пациент готов, а я — нет, — отшучиваюсь нервно. — Значит, пойду готовиться. Спасибо. — Я поспешно выхожу из кабинета.
Блин.
Мы были наедине не менее пятнадцати минут. И нас как будто застукали.
Дважды блин. Я совсем не подумала, что о нас с Эккертом в принципе что-то можно подумать. Это же смешно!
Я не подумала, что Тимур мог снова полезть с поцелуями, как в тот раз. С другой стороны, сейчас он не был пьян. Но вдруг это уже неважно?
Арина так расстроилась. Она точно к нему по-особенному привязана.
Хорошо, что это совсем не мое дело. И вообще никак меня не касается!
***
Операционная встречает привычным холодом и запахом йода. Остальное здесь непривычно. Я стараюсь скрыть, насколько поражена уровнем оснащения: все выглядит суперсовременным, будто мы на съемках фильма.
Операционная сестра (не Арина! аминь!) помогает надеть стерильный халат, и я подаю руки.
Перчатки, как всегда, надевают закрытым методом, манжета садится плотно, словно влитая.
Вторая сестра уже закончила ассистировать Эккерту при надевании халата и перчаток и вслух считает салфетки. После окончания операции мы вновь будем их считать, снова вместе и вслух — приятно, что хоть что-то с гоской совпадает.
На мониторе анестезии ровно «дышат» зеленые полосы.
— Тайм-аут, — говорит Тимур, не повышая голоса.
После общей паузы старшая сестра диктует:
— Пациент Квасов Петр, двадцать девять лет. Показания: болезненный постцистостомический рубец, фиксация пузыря к передней брюшной стенке... (и много чего еще). План: освобождение пузыря от спаек, иссечение рубцового тракта, далее уретропластика. Антибиотик — цефазолин, введен тридцать минут назад. Инструменты — полный набор, кровь по запросу, группа и резус подтверждены. Команда: Эккерт, Орлов, консультант Евсеева, анестезиолог Назарова.
— Подтверждаю, — говорит Тимур. — Начинаем.
Операционное поле разметили с запасом: низ живота и промежность уже обработаны и укрыты отдельно, чтобы не перестилать между этапами.
Я приятно удивлена аккуратностью и вниманием к деталям.
Анестезиолог кивает: «Стабилен».
Первый разрез — короткий.
— Что видите? — спрашивает Эккерт.
Убедившись, что вопрос адресован именно мне, я отвечаю:
— Ткани деревянистые. Белесая полоска рубца тянет стенку пузыря вперед, словно поводок.
Бедный, как он жил? Такой молодой.
— Последствия длительного стояния SP-дренажа, — комментирует Тимур вполголоса. Орлов кивает. — И кто-то, судя по нитям, не пожалел нерассасывающегося.