— Я пошутила, — примирительно улыбаюсь.
ТээМ забавно, практически по-человечески закатывает глаза. Немного расслабляется и снова отворачивается к окну.
— Вчера в зале вышло не очень красиво. Мы неправильно друг друга поняли.
— Я не хотела вас обидеть. Разумеется, я не думаю, что вы пытались меня... соблазнить. Это было бы смешно.
— Почему смешно?
— Потому что слишком банально. Тогда некоторые мои друзья оказались бы правы: вы взяли меня на работу не из-за моих умений, а чтобы поиграть.
— Они вам точно друзья?
— Они за меня волнуются. Господи. — Тру лицо. — Тимур… — Наверное, впервые за всю свою жизнь я называю его по имени. — Простите, я всегда считала, что вы бездарны настолько же, насколько богаты. А богаты вы неприлично для честного человека. Даже сомнений нет, что вы умеете фехтовать, играть на скрипке и еще что-нибудь в этом роде! Вы же... оказывается, вы просто замечательный хирург. Простите, ради бога. Я чувствую себя поверхностной дурой.
Эккерт некоторое время молчит. Подняв глаза, я обнаруживаю, что он внимательно на меня смотрит.
— Спасибо, Алена, — в его голосе проскальзывает нотка непривычной мягкости, она шокирует и одновременно укутывает в теплый плед.
— Это от души.
— Я ненавижу скрипку и фехтование. И ненавидел все годы, что мне приходилось ими заниматься. — Легкая улыбка касается его губ.
Я усмехаюсь:
— Вот это признание.
— Вам ваше тоже далось непросто.
Тимур снова смотрит в окно, а я ловлю себя на том, что любуюсь его профилем. Пытаюсь вспомнить, что особенно мудаческого он мне делал. И... в общем-то, не могу. Другим — да. Каких только сплетен о нем и его семье не ходило по универу. Что его отец якобы замешан в каких-то криминальных делах, а еще, что они относятся к простым людям как к мусору. Но мне Эккерт даже не грубил особо. Так, без злой изощренности.
— Иногда я забываю, что кому-то может быть по-человечески неприятно со мной общаться, когда я в потной майке. — Он ставит пустую чашку на стол.
Тимур, конечно, слишком избалован женским вниманием, вот только правда в том, что он не был мне противен. Даже вчера в спортзале. И хотя я до сих пор не представляю, что между нами может быть хоть что-то общее, признаюсь честно:
— Дело не в этом.
— Я часто прихожу в зал в девять вечера, поэтому, если не хотите меня лицезреть, выбирайте другое время, — будто не слышит он.
— Вы не выглядели неприятно! — восклицаю я, быстро поднимаясь.
Делаю шаг в его сторону, а он как раз оборачивается, и так выходит, что мы смотрим друг на друга на расстоянии меньше метра.
Если бы Тимур протянул руку, то мог бы меня коснуться.
— Я просто испугалась. У меня сложный период. Я каждый день жду, что вы меня выставите за дверь, как щенка. Еще и повесив сверху что-то ужасное. — В экстренный момент, например такой как сегодня. Я ведь поверила Эккерту на слово. — Точно так же, как это сделали в моей больнице. Они отказались давать мне характеристику.
Тимур молчит, и я не решаюсь поднять глаза. Разглядываю кармашек на свежей хирургичке.
После операции мы оба приняли душ, и сейчас я улавливаю исходящий от Эккерта легкий аромат лавандового мыла. В груди ноет.
— Вы успели поработать со всеми медкартами? — произносит он.
— Да.
— Завтра я уезжаю в командировку, вернусь через неделю. Подготовьте мне к тому времени список замечаний и рекомендаций. Не бойтесь кого-то обидеть, хорошо? После этого обсудим условия вашей дальнейшей работы в «Эккерт-про».
— Я поняла.
— И вообще никого не бойтесь. Я же вижу, какая вы на самом деле.
Тимур идет к выходу, но, чтобы не задеть столик, проходит так близко ко мне, что небрежно касается своей ладонью моей. Я снова замираю и так и стою со сжавшимся в комок сердцем, пока за ним не закрывается дверь.
Какая я на самом деле?
Обычная. Зацикленная на работе. С небольшим семейным проклятием, которое, несмотря на годы учебы и работы, развеять, увы, не получилось.
В ординаторскую заглядывает Елена и приглашает на обед.
А вечером, когда я уже собираюсь домой, Рита, администратор, окликает: