Вклинивается коллега Женя. То есть хирург Евгений Васильевич, конечно.
— Ты решила сделать частичную резекцию?
— Да, и ушила дефект. Иначе пациентку пришлось бы оперировать повторно в ближайшее время.
Борис Сергеевич возражает:
— Но в ИДС (информированное добровольное согласие. — Прим. автора), подписанном Журавлевой, указан только объем «лапароскопическая цистэктомия яичника». Резекции мочевого пузыря там нет.
Я недоуменно моргаю.
Господи, зачем он лезет в то, чего не понимает? Нашему юристу под семьдесят, он плохо видит и, иногда мне кажется, забывает, где работает. Мало кто относится к этому человеку серьезно.
Я бы задала свой вопрос вслух, если бы рядом не стоял сторонний представитель. Как бы там ни было, для чужих мы — одна команда. Особенно при главвраче.
Поэтому объясняю спокойно:
— Борис Сергеевич, я действовала по клиническим показаниям. Убрать кисту, оставив спаянный и инфильтрированный пузырь, — значит обречь пациентку на хроническую боль и риск осложнений.
Представитель уточняет:
— То есть вы подтверждаете, что экстренных показаний, угрозы жизни не было?
Я молчу.
Смотрю на заведующую.
На Женю.
На нашего юриста.
На главного — боюсь. Само его присутствие показывает, что ситуация крайне серьезна, но я по-прежнему не понимаю, в чем дело. Обычно меня благодарят за помощь, сын Тамары Юрьевны целый пакет шоколадок привез.
Хоть знак какой-то дайте.
— Алена Андреевна, возникла ли на операции угроза жизни Ирме Олеговне Журавлевой? — сухо повторяет представитель.
— Прямой угрозы жизни — нет, не возникло.
— На данный момент это все, что я хотел услышать.
***
Под кожей растекается неприятный морозец. Когда так происходит, согреться никак не получается. Я уже пробовала: плед, свитер, теплый чай бессильны.
Это новое, незнакомое ощущение, будто мое тело меня же саму не слушается. Наверное, если бы я встретила в лесу медведя или тигра, то испытала бы такой же ужас.
— Алена! Тут тебе не хирургия, давай-ка быстрее, я тоже голоден! — опять кричит Игорь.
Подскакиваю на месте.
Он вроде неплохой парень, работает здесь почти семь лет. Игорь не обрадовался, когда владельцы кофейни взяли на работу меня вместо его знакомой, да еще и помогли с удобным графиком. Никто не любит протекцию, если, конечно, продвигают не его самого.
Мать хозяина сети кофеен дружит с моей мамой, а еще я ее оперировала. Мне нужны были деньги, пока длится разбирательство. Вообще-то, я отправила несколько резюме в разные больницы.
Еще недавно я считала себя асом из госки.
Наверное, иногда нужно упасть на дно, чтобы оттолкнуться и взлететь.
Мне ни разу не ответили.
Возможно, в моем случае это просто конец.
Я выкидываю визитку в урну, возвращаюсь за стойку. И улыбаюсь:
— Здравствуйте, хорошего дня! Какой будете кофе?
***
Среда проходит точно так же, как до этого тянулись понедельник и вторник. Дежавю, отчаяние, ежевечерний вой в подушку, смирение и будильник на шесть утра.
Игорь просит поспешить, но, едва выйдя в зал, я тут же разворачиваюсь и несусь в подсобку. Да боже, ну как такое возможно?
Меня прокляли? Кому я умудрилась перейти дорогу? Почему что ни день, то новый круг позора?!
— Игорь, я тебя умоляю, ты бы не мог поработать еще чуть-чуть? — Показываю пальцами, сколько: навскидку выходит сантиметра полтора. — Я знаю, что у тебя обеденное время и что ты тоже живой человек.
Игорь как раз разворачивает бутерброд.
— Я тебе отдам свой куриный суп.
Он скептически прищуривается:
— Тот самый?
— Да. И куплю кекс.
— Подозрительная щедрость. Что случилось? Ты туда плюнула?
Звон колокольчика торопит выйти в зал.
— Да нет же. Там один мой знакомый, — тычу пальцем на дверь. — И я меньше всего на свете хочу с ним встречаться. Ну пожалуйста!