Снейп отложил книгу и попытался сосредоточиться на причинах своего странного состояния. Но не смог найти ни одного вразумительного аргумента, объясняющего то, что с ним происходило. Устав от подобного самокопания, Снейп резко встал и направился в лабораторию.
Часть зелья уже была разлита по флаконам и спрятана в шкаф. Но в котле под крышкой ещё оставалось не меньше трети варева. Призвав с помощью Акцио стакан, Снейп зачерпнул содержимое котла и наполнил им стакан до краёв. «Не многовато ли»?» — мысленно спросил он самого себя, вложив в вопрос максимум сарказма. «Я должен понять», — ответил он самому себе.
«А если?..» — засомневался мозг. «Охранное зелье не убивает», — отрезал Снейп. «Как знаешь, — отозвался его внутренний двойник. — Тебе видней».
Со стаканом в руке Снейп прошёл в гостиную и опустился в старое кожаное кресло. Взглянул ещё раз на содержимое стакана и медленно выпил его, глоток за глотком, прислушиваясь к собственным ощущениям.
На вкус зелье оказалось довольно приятным — горечь и сладость смешались в нём в равных пропорциях, нивелируя друг друга и рождая вполне гармоничное сочетание. По мере того, как стакан пустел, Снейп чувствовал, что голова его начинает слегка кружиться. Привычные жёсткие рамки собственного сознания расплывались и постепенно исчезали вовсе. Да и само сознание медленно растворялось и улетучивалось. Всё меньше и меньше оставалось в нём Снейпа. Теперь сознание принадлежало не ему. Это был внутренний мир Лавгуд, и лишь крохотная часть Снейпа оставалась в нём, имея возможность запоминать и анализировать это состояние.
Разумеется, Снейп помнил, что значит, быть Луной Лавгуд. Для него всё увиденное и почувствованное не было новостью. Но запоминать и анализировать всё это в то время, когда мысли направлены на удержание окклюментных щитов и имитацию дикой боли от Круциатуса бывало довольно проблематично. Поэтому Снейп помнил о том, что творится в голове у Лавгуд, урывками и, скорее, информативно, нежели через призму чувств. Зато теперь ничто не мешало ему сосредоточиться и почувствовать себя полностью этой странной девочкой, отчего-то влюблённой в него — старого, желчного, злобного и неприветливого профессора Снейпа.
Что девчонка влюблена в него, Снейп понял сразу. Даже не понял — ощутил всем своим существом, каждой клеточкой тела — своего тела, в котором сейчас царило сознание Лавгуд. Жалость, сострадание, желание помочь, сделать всё, что в её силах и даже больше — только бы ему было хорошо. Вывернуться наизнанку, отдать всю кровь по капельке — лишь бы это помогло уменьшить его страдания. Да что там кровь — готовность отдать жизнь за него, не задумываясь и ни минуты не сомневаясь в целесообразности такого поступка… Страх потерять его. Боль от сознания, сколь тяжела его ноша и горячее желание разделить с ним эту ношу. Тяжесть на душе от невозможности поделиться своими чувствами с папой — самым близким и родным до недавнего времени человеком. Укоры совести от того, что теперь Снейп стал для неё ближе и роднее собственного отца. Страх быть непонятой им. Боязнь, что придётся выбирать между двумя любимыми мужчинами. И ревность. Ревность к призраку мёртвой женщины, которую девочка Луна считала предательницей и страдала от того, что именно этой женщине, а не ей, Луне, принадлежит его любовь.
Всё это обрушилось на Снейпа в одночасье, ошеломило его и потрясло. Он понял, что зря боялся за способность девчонки хранить секреты. Она любит его до такой степени, что ни под какими пытками не выдаст его тайны — скорее, позволит разорвать себя на куски. Любит преданно и самоотверженно — так, как можно любить один раз в жизни. Как он сам любил когда-то… И как никто другой никогда его не любил.
Маленькое, съёжившееся до размеров точки сознание Снейпа вдруг взорвалось вулканом нежности и благодарности к этой девочке. Теперь он понимал всё, что происходило и происходит с ним в последнее время. Всё, что он ощущает в её присутствии или когда думает о ней. Он просто любит её. Любит, несмотря на запреты собственного здравого смысла, на разницу в возрасте, на то, что она совсем ещё ребёнок, а он преподаватель и не имеет права на подобные чувства. Любит вопреки доводам рассудка и запрету думать о ком бы то ни было, кроме Лили… Неужели она стала для него значить больше, чем Лили?
Сознание Снейпа отказывалось отвечать на этот вопрос. Он подумает над этим позже. Сейчас Снейп почти перестал существовать, растворившись в мире девочки Луны, влюблённой в него, жаждущей дружбы сверстников и верящей во всяких фантастических существ. Девочки, постепенно взрослеющей, в мыслях и в теле которой начинают бродить смутные, ещё неясные ей самой, но такие понятные Снейпу и опасные для них обоих желания… Луна-Снейп мечтала о Северусе, о прикосновениях к нему, о поцелуях, об объятиях, о близости тел… Это было странное ощущение — хотеть себя. Он физически ощущал трепет Луны, когда она вспоминала о прикосновении к его руке и о том, как её губы коснулись его щеки. Его собственное тело дрожало и сладко замирало при воспоминании о том, как он нёс её на руках и как она обнимала его за шею и прижималась к нему. Горячие волны, разливавшиеся от воспоминания о соприкосновении её груди с его грудью, погружали тело в сладкую истому, и Снейп уже не понимал, чьё это было тело. Сейчас они были одним целым, её сознание и тело принадлежало ему, он был ею, а она им. И Снейп знал только одно — он жарко, страстно, до дрожи хочет ласкать это тело. И неважно, кто он сейчас — Северус Снейп или Луна Лавгуд. Он позволил себе плыть по течению мыслей и тайных желаний девчонки, и для него сейчас не существовало ни чувства долга, ни многочисленных барьеров и запретов, которыми он долгое время тщательно ограждал свою душу от любых проявлений нежности к кому бы то ни было, кроме драгоценного призрака той, которая никогда не любила его. Тем более — ТАК не любила.
Снейп не знал, сколько времени он провёл в подобном состоянии. Постепенно действие зелья стало слабеть. Луна Лавгуд медленно исчезала из его сознания, будто растворялась в нём, всё больше превращаясь в Северуса Снейпа. Луна исчезала, а ощущения в теле оставались. Только теперь желания, столь привлекательные для неё, становились мучительными для Снейпа. Привычное чувство долга брало верх. А тело сопротивлялось, требуя вернуть мысли о нежных полудетских ладошках, гладящих его и о неумелых губах, робко прикасающихся к нему. Томление, разливавшееся по телу вместе с кровью, концентрировалось теперь внизу, требуя выхода, немедленной разрядки и облегчения.
Дракклово дерьмо! Его студентка, почти ребёнок вызвала в нём такую реакцию? Да, самоотверженно и преданно влюблённая в него, но — студентка! Что он себе позволяет? Видимо, он слишком давно не бывал в Лютном переулке и вот теперь скопившееся напряжение дало о себе знать. Нужно будет как-то побывать там. Жаль, что сегодня уже слишком поздно. Или слишком рано?
Снейп взглянул на часы. Двадцать минут четвёртого. Ни о каком Лютном переулке не может быть и речи. Отчего-то эта мысль была встречена им с облегчением. Отчего? Раньше ведь это помогало ему?
Снейп вспомнил женщин, с которыми он встречался в заведении мадам Стокс и содрогнулся от омерзения. После всего, что он видел в сознании этой девочки, после её чистых чувств и таких светлых желаний, после нежности, с которой она мечтала прикасаться к нему, мысль о проститутках показалась Снейпу настолько кощунственной, что его едва не стошнило. Какой там, к дракклу, Лютный? Разве теперь он сможет осквернить своё тело прикосновениями тех рук, если мысленно его касались эти маленькие нежные ладошки?
Снейп тяжело поднялся из кресла и поплёлся в ванную. Холодный душ. Ледяной. Снейп долго стоял под обжигающими ледяными струями, пока его тело не обрело привычный покой. Теперь можно было прилечь и немного поспать. У него в запасе ещё была пара часов сна.