Поэтому Луна в последний раз поцеловала головку Северуса, отстранилась, быстро облизала с губ тягучую солоноватую жидкость и взглянула на него совсем по-взрослому, призывно, одновременно просительно и властно. От её взгляда по телу Северуса будто прошла волна тока, хоть он и не знал, что это такое. Он понял, ощутил, прочувствовал до мозга костей — вот она, та великая Любовная Магия, в существование которой он не верил, но которая властно возникла в его жизни и повлекла за собой. И он готов подчиниться ей — не просто беспрекословно, а с восторгом и упоением, понимая, что только на таких условиях эта великая Магия откроет ему свои тайны и наделит неведомым прежде могуществом.
Стоявшая рядом с ним на коленях Луна перекинула ногу, присела над Северусом и начала насаживаться на его изнемогающий от желания член. Северус обхватил руками её бёдра и, как мог, помогал ей, двигаясь навстречу и дрожа от удовольствия проникать внутрь её жаждущего близости тела. Вот он вошёл в неё полностью — и она замерла на секунду, прикрыв глаза, наслаждаясь ощущением наполненности им. А после задвигалась, словно наездница в седле, сначала медленно и плавно, а после всё резче и быстрее, вызывая у него всё нарастающее напряжение, мучительное и сладостное, заставлявшее его перейти от стона к крику. На вдохновенном лице Луны выражение чистого детского восторга смешалось со страстью сгорающей от желания ведьмы — и от этого оно казалось Северусу сказочно прекрасным. Он бессознательно стискивал руками бёдра Луны и выгибался под ней, подчиняясь единственному порыву — освободить, выпустить на волю рвущую тело страсть. Лицо Луны растворялось в потоке острого возбуждения, всё больше заливавшем сознание горячей лавой и наконец взорвавшегося в нём диким безудержным оргазмом.
Глядя на Северуса, Луна двигалась на нём всё быстрее, всё судорожнее сжимала мышцы внутри, всё с большей жадностью вбирая в себя его распираемый страстью член. Стоны Северуса отдавались в ней сладкой музыкой и рождали ответные звуки, похожие то ли на мольбу о пощаде, то ли на победный клич. Его крик заставил Луну с силой податься вперёд и замереть в его руках, до боли сжимавших бёдра и властно насаживающих её на себя. Луна содрогнулась, ощутив ответную дрожь его тела, вскрикнула и отдалась волнам дикого наслаждения, заставлявшего тело сотрясаться в безудержных, следовавших один за другим, оргазмах.
Когда всё закончилось, Луна обессиленно упала Северусу на грудь и затихла, обнимая его и слушая, как бьётся о грудную клетку, постепенно успокаиваясь, его сердце. Она сжала внутри себя его член, и по телу пробежали ещё несколько волн наслаждения, становившегося всё более слабым. Как же ей было хорошо сейчас!
Постепенно приходя в себя, Луна ощутила, как руки Северуса обнимают и поглаживают её спину. Она подняла голову и взглянула на него. Глаза Северуса были закрыты, лицо расслаблено, обычно резкие черты его смягчились и сейчас выражали блаженство — выражение, знакомое лишь одному человеку на свете — ей, Луне Лавгуд. И от осознания, что настоящий Северус принадлежит только ей и больше никому, становилось ещё лучше, ещё приятнее.
Северус приоткрыл глаза, прижал к себе Луну и повернулся с ней набок. Когда он выходил из её тела, Луна ощутила ставший уже привычным звук вытекающей спермы — ей нравилось чувствовать это свидетельство его присутствия в себе. Обняв Северуса и прижавшись к нему, Луна дождалась, пока он с помощью невербального заклинания укроет их обоих одеялом и блаженно расслабилась, наслаждаясь осознанием того, что сегодня ей не придётся выбираться из его объятий, из тёплой постели и идти в кажущуюся такой пустой и холодной спальню. Сегодня она уснёт рядом с Северусом, согреваемая теплом его тела в объятиях его крепких, сильных и таких ласковых рук.
Несмотря на усталость и хронический недосып, Северус не спал полночи. Он-то надеялся, что провалится в сон сразу, как только закроет глаза. Но не тут-то было. Глаза у него действительно слипались так, что не было сил их раскрыть. А сон приходить не спешил. Вскоре Северус понял — почему. Он сам не хотел засыпать. Впервые в его не такой уж и короткой жизни рядом с ним в постели лежало, сладко посапывая на плече, существо, дороже которого у него никогда не было. Его родная, любимая, самая близкая, самая необходимая, самая лучшая, самая-самая девочка…
Северус вдруг вспомнил свои редкие походы в Лютный. Он никогда не оставался в постели с проститутками дольше, чем это было необходимо. Сбрасывал напряжение, быстро восстанавливал дыхание, поднимался рывком, одевался быстро, но без суеты, чтобы это не походило на бегство. А его уход каждый раз и впрямь становился бегством — от стыда за себя и за свою похоть, которую он не смог побороть и которую пришлось выплёскивать на совершенно чужое тело только потому, что природа время от времени требовала своё.
В момент, когда желание становилось до такой степени невыносимым, что причиняло боль, мозг милосердно отключался, давая возможность телу справить свою насущную потребность. Но, как только напряжение спадало, в голове тут же появлялись мысли о Лили, о том, что он изменил её памяти, что он слабак и тряпка, который не в состоянии справиться с собственной похотью. Стыд и гнев на себя гнали Северуса прочь, подальше от места его очередного позора, его слабости и неумения обуздывать свои инстинкты. Поэтому он, дожив до тридцати семи лет, так ни разу и не смог испытать такого простого и незатейливого удовольствия — засыпать рядом с женщиной, давшей ему возможность испытать блаженство.
И вот теперь… Теперь рядом с ним, в его постели, у него под боком лежала, крепко прижимаясь к нему, не просто женщина, с которой ему было хорошо. С ним спала его Любимая, его девочка, готовая щедро отдавать ему всю себя просто так, ради того, чтобы он чувствовал себя счастливым, чтобы он не страдал. Девочка, увидевшая за маской сальноволосого ублюдка со скверным характером настоящего Северуса — того, о существовании которого он не знал. Или знал, но давно позабыл, потому что и сам уверовал в то, что он — негодяй и подонок, достойный лишь ненависти и презрения. Девочка, с радостью и без остатка отдававшая ему всё, что у неё есть — тепло, нежность, заботу, свою душу и тело. Девочка, для которой он был самым нужным, самым лучшим, самым дорогим человеком на свете. И это было так восхитительно, так непривычно и невероятно, так будоражило воображение, что Северус не мог, да и не хотел засыпать, стараясь как можно дольше продлить эти потрясающие ощущения.
Луна безмятежно спала, положив голову ему на плечо и уткнувшись носом в ямку на его ключице. От её ровного спокойного дыхания шее было тепло и влажно. Северус обнимал Луну за плечи, время от времени покрепче прижимая к себе в моменты, когда на него накатывала особая нежность. Луна охотно прижималась к его боку, и тогда Северус особенно чётко ощущал прикосновения её маленькой упругой груди, мягкого животика и нежного пушка на лобке к своей, ставшей такой чувствительной, коже. Он не открывал глаз, прекрасно представляя всё то, что воспринималось им на уровне ощущений. Нет, от этих прикосновений в нём не вскипала страсть, не пробуждалось непреодолимое желание овладеть этим мягким, податливым сонным телом. Северусу сейчас хотелось лишь одного — вечно лежать рядом с Луной, обнимая её, чувствуя, как даже во сне она тянется к нему. Вечно переживать эту почти невыносимую, плавящую сердце нежность и замирать от счастья, кожей ощущая каждую впадинку и выпуклость, малейшее движение этого прекрасного тела, которое по праву принадлежало ему.
Северус вдруг подумал: а что было бы, случись подобное у них с Лили? Если бы его мечты осуществились, и она ответила на его любовь? Он попытался представить на месте Луны юную Лили — горячую, смелую, чувственную. Как им было бы хорошо вдвоём! Наверное, он сошёл бы с ума от счастья, засыпая в обнимку со своим «рыжим солнышком». Но сразу вслед за этими мыслями пришли другие. Ей было хорошо так, как ему сейчас… но в объятиях Поттера. Джеймса Поттера, у которого она засыпала на груди, прижимаясь к нему всем телом. Северус скрипнул зубами и непроизвольно сжал руку, обнимавшую плечи Луны.