— Капелька! Спускайся, будем ужинать.
— Иду! — отозвалась Луна, рассматривая то, что нарисовала, бессознательно, будто в трансе водя карандашом по пергаменту.
Конечно, это был Северус. Выражение его лица на рисунке казалось непроницаемым, а в глазах застыли усталость и боль. Сердце Луны сжалось. Ей так нужно было сейчас обнять Северуса! Жизненно необходимо — прижаться к нему, ощутить его тепло, вдохнуть запах и почувствовать, как от её прикосновений его боль постепенно уходит, уменьшается, тает, как снег под лучами солнца…
Луна кончиками пальцев погладила любимое лицо и спрятала рисунок подальше в стол. Что бы сказал ей папа, если бы обнаружил, что она рисует портрет убийцы, которого сейчас ненавидят все честные маги? Луна вздохнула и спустилась вниз.
Ксенофилиус сидел за накрытым столом. Вид у него был усталым, но довольным. Когда Луна вошла, он поднялся из-за стола, обнял дочь, отстранился и внимательно взглянул на неё:
— Как же ты выросла, капелька! И похорошела…
Он хотел добавить: «Ты всё больше становишься похожей на маму», но промолчал, чтобы не расстраивать свою девочку. Не нужно грустить. В жизни и так много грустного. Сегодня они будут радоваться — встрече после долгой разлуки, вкусному ужину, удачной статье.
— Садись, — Ксенофилиус легонько подтолкнул дочь к столу. — Хочешь, я прочту тебе статью?
— Конечно, хочу, — улыбнулась Луна. — Только ты поешь сначала, ладно?
Ксенофилиус кивнул и принялся торопливо есть, как ребёнок, который спешит поскорее расправиться с нелюбимой едой, чтобы получить за это обещанную конфету. Луна ужинала с удовольствием — только сейчас она почувствовала, как сильно проголодалась.
Быстро покончив с едой, Ксенофилиус взял рукопись и стал громко и с выражением читать написанное. Луна внимательно слушала, и в голове у неё снова всплывали воспоминания о сегодняшнем печальном дне. И о тех событиях, которые ему предшествовали.
Пассажи отца в сторону Снейпа отдавались в сердце Луны острой болью. Не было сил выносить гнев и ярость, направленные на любимого человека, тем более что все обвинения в его адрес были так несправедливы. Но ведь папа ничего не знал об истинных мотивах Северуса. Он видел лишь внешнюю сторону событий. А если бы он знал, что происходило на самом деле? Как бы он тогда отнёсся к нему?
— Ну, как? — спросил Ксенофилиус, дочитав статью. В его голосе явственно слышалась гордость. И гордость эта была вполне обоснованной — статья и впрямь удалась. Отец сумел в ней передать все эмоции и настроение прошедшего дня и не упустить ни одного важного момента церемонии прощания.
— Замечательно, папочка! — воскликнула Луна, улыбнувшись отцу. — Прекрасная статья. Только…
Она замялась.
— Что «только»? — Ксенофилиус внимательно взглянул на дочь.
— Только… Не слишком ли много ты ругаешь в ней Снейпа? Это выбивается из общего настроения статьи. Как будто что-то лишнее. Ну-у… как это сказать? Это нарушает гармонию — вот.
— Да? — Ксенофилиус недоверчиво смотрел на Луну. Косящий глаз придавал его взгляду странную ироничность. — Но ведь по его вине и случилась вся эта церемония. Он — убийца и заслуживает всяческого осуждения. Разве нет?
— Он не убийца! — в голосе Луны звучали слёзы. — Вернее… Да, он убил… Но… Дамблдор сам приказал ему! Это убийство было спланировано и согласовано. А он… он не хотел убивать. Он убил по приказу! Понимаешь, папа?
Луна всё же не смогла сдержать слёз, и они крупными горошинами покатились по её щекам. Ксенофилиус смотрел на дочь в полном недоумении. Что она несёт?
— Откуда ты это взяла?
В голосе Ксенофилиуса в равных частях слышались недоверие и изумление. Он ощутил неприятный холодок в груди. Утверждение его дочери не было похоже на детскую выдумку. Было в нём что-то страшное, какая-то неясная, но ощутимая угроза. Предчувствие беды кольнуло сердце. Но ещё оставалась надежда, что Луна одумается, улыбнётся и скажет: «Я пошутила, папа. Не обращай внимания». Поэтому Ксенофилиус продолжал смотреть на дочь в тревожном ожидании, а его косящий взгляд выискивал у неё на лице признаки того, что это была всего лишь фантазия его «капельки».
Луна вздохнула, вытерла слёзы и тихо произнесла:
— Садись, папа. Мне нужно кое-что тебе рассказать.
Ксенофилиус послушно сел на старенький продавленный диванчик. Луна перебралась к нему, взяла его за руку и заговорила, глядя в пространство перед собой.
Она начала с отправной точки, с того момента, когда заметила боль в глазах профессора, казавшегося всем окружающим мерзким ублюдком. Рассказала о той памятной отработке, когда часть её крови попала в зелье Северуса. И о странном эффекте этого зелья, который накрепко связал их обоих. Луна подробно объясняла, что и как она чувствовала, когда Северус выпивал это зелье, не подозревая о его странном свойстве. Говорила о том, как всё больше влюблялась в этого человека, становясь им, видя его «изнутри».
Ксенофилиус, обняв дочь за плечи, молча слушал её рассказ, не прерывая его никакими вопросами. Он лишь успокаивающе поглаживал её, когда видел, что его девочка начинает волноваться сильнее. Луна чувствовала облегчение. Как хорошо, что у неё есть папа, которому можно рассказать всё. Груз, свалившийся на её плечи, был слишком тяжёл, чтобы нести его в одиночку.
Луна положила голову отцу на плечо и продолжила говорить о том, какая на самом деле прекрасная душа скрывается за суровым обликом Северуса и его мерзким характером. Она горячилась, словно Ксенофилиус возражал ей. Казалось, она спорила сразу со всеми, кто мог бы сказать гадости про её любимого. Луне было важно объяснить всё так, чтобы папа понял её.
Ксенофилиус гладил дочь по волосам ласковыми умиротворяющими движениями, осознавая, что успокоиться нужно прежде всего ему самому. Рассказ Луны поразил его, словно гром среди ясного неба. Ксенофилиус думал о том, что он не ошибся, наблюдая за своей девочкой во время каникул. Она действительно влюбилась. Но, Мерлин всемогущий — в кого?! Если бы это был какой-нибудь мальчишка — её сверстник, Ксенофилиус смирился бы с неизбежным. Может быть, не сразу, но принял бы это, как данность, как жизненную необходимость. Но… Снейп?! Его ровесник, человек, годящийся по возрасту его девочке в отцы? Мутный тип с тёмным прошлым, последователь и ярый сторонник Того-Кого-Нельзя-Называть, непонятно каким чудом избежавший суда и втёршийся в доверие Дамблдора, которого в итоге и убил! К тому же, Ксенофилиус помнил, как в своё время над этим нищим неудачником хохотала вся школа, смакуя подробности о том, как он висел вверх тормашками на виду у всех, кому выпал случай полюбоваться его голой задницей и прочими «прелестями»… И вот это ничтожество любит его капелька?! Любит, зная о нём всё, если верить тому, что она говорит? А не верить дочери у Ксенофилиуса не было оснований. И чем горячей Луна говорила о достоинствах Снейпа, тем большее раздражение и даже ненависть к нему ощущал в душе её отец. Каков негодяй?! Воспользовался своим положением преподавателя и совратил его девочку! Мерзавец! Ведь она совсем ещё ребёнок…
Луна осторожно выпрямилась, прервав рассказ. Спина у неё затекла. Ксенофилиус положил на колени маленькую диванную подушку и, не говоря ни слова, притянул на неё голову дочери. Луна прилегла на бок, свернувшись калачиком. Ксенофилиус откинулся на спинку дивана, продолжая поглаживать Луну по голове. Луна заговорила вновь. Теперь она рассказывала о том, что произошло с Дамблдором, не вдаваясь, однако, в подробности о хоркруксах. Она сказала лишь, что директор пострадал от сильнейшей Тёмной магии, случайно надев заколдованное кольцо. И что жить ему оставалось не больше года. И что, понимая это, он приказал Снейпу убить его, когда придёт время, чтобы сохранить в целостности душу Драко Малфоя, которому Тот-Кого-Нельзя-Называть поручил это убийство.
Жаль, что в этот момент Луна не видела лица Ксенофилиуса. Иначе она бы непременно заметила, как в его глазах вспыхнул огонёк, который всегда загорается у журналистов, учуявших сенсацию. А сенсация, которая сама плыла в руки Ксенофилиуса, была такой, которая позволила бы его журналу занять ведущую позицию среди всех изданий магического мира. Сведений, полученных от дочери, не было ни у одного журналиста. Теперь важно только их правильно подать. Хотя… Такую информацию как ни подай — она произведёт впечатление разорвавшейся бомбы.