Несколько раз Ксенофилиус приглашал дочь на прогулку. Но и там она была задумчива и немногословна. Ксенофилиус страдал. Как-то он спросил Луну:
— Капелька, ты такая задумчивая. Может быть, ты влюбилась? Скажи мне, я ведь не буду против. Я всё понимаю. Ты взрослеешь и это… это нормальное явление.
Луна вздохнула, улыбнулась как-то по-взрослому горько и устало и ответила:
— Нет, папа, я не влюбилась. Если это случится, я обязательно скажу тебе. Просто… Просто всё так изменилось… Я всё время думаю, что ждёт нас впереди. Что будет с нами со всеми дальше?
Ксенофилиус стал успокаивать дочь, но Луна не слушала его. Она думала о том, что произошло, когда она открылась отцу. Эх, папа, папа… Почему же ты не понял меня тогда? Не захотел понять…
Ксенофилиус чувствовал смутную тревогу в душе. Будто от него ускользало что-то важное, нечто такое, что ему непременно нужно вспомнить, да вот только никак не получалось это сделать. Если бы он смог, то понял бы свою капельку и нашёл с ней общий язык, чтобы всё у них стало, как прежде. Но ему никак не удавалось ухватить эти неуловимые воспоминания, отчего тяжесть на сердце становилась всё больше.
Луна не сердилась на отца. Не могла она на него сердиться. Ей было горько от того, что он не смог или не захотел понять её и принять её избранника. Ей было тяжело, что она не может свободно говорить с отцом о том, по кому так тоскует её сердце. Не может рассказывать папе, какой на самом деле хороший, добрый и смелый человек её Северус. Ведь он настоящий герой и при этом может быть таким нежным… Иногда Луне хотелось, чтобы об этом, неизвестном никому Северусе узнал весь мир. Ну, или хоть кто-нибудь, кроме неё. А она не могла рассказать об этом даже собственному папе…
После памятного вечера, когда Луне и Северусу удалось ощутить единение друг с другом, после невероятной близости их душ, когда слова действительно не нужны и каждый понимает другого так же, как себя самого, Луне страстно хотелось увидеться с Северусом наяву. Она так истосковалась по его ласкам, так хотела подарить ему свои… Ей казалось, что после пережитой ими близости и взаимопроникновения душ, телесная близость станет ещё более удивительной, немыслимой, потрясающей.
Поэтому, когда в следующий раз Северус выпил порцию Охранного зелья, Луна, знавшая, что он ощутил и её тоску, и жажду встречи, постаралась донести до него свою просьбу. Пусть он придёт к ней. Придёт глубокой ночью, когда папа будет спать. Луна будет ждать его у калитки, и они укроются от посторонних глаз в зарослях у ручья, где встречались в прошлый раз днём.
Луна знала, что Северус и сам страстно желает этого свидания. Выработанная годами осторожность и чувство долга запрещали ему поддаться искушению и откликнуться на зов Луны. Но какая-то новая, ранее неведомая ему сила настоятельно требовала подчиниться их общему желанию. Отчего-то он был уверен, что может позволить себе встречу с любимой. Откуда такая уверенность? Может быть, от ощущения мощи и поистине чудесных свойств Любовной магии, в существование которой он раньше не верил, но теперь на собственном опыте убедился в её могуществе? И в способности хранить и давать силу тем, кто верит в неё и живёт по законам этой магии.
Снейп, будучи Луной, знал, что её отец по ночам спит крепко. Но, если вдруг, по всем известному закону подлости, он проснётся и обнаружит, что Луны нет дома, она всегда может сказать, что ходила во сне и не помнит, как открывала дверь и выходила наружу. Впрочем, Снейп также знал, что Ксенофилиус не имеет привычки заходить в спальню дочери и проверять, на месте ли она. Вряд ли такое вообще могло прийти в его голову. Так что мысль о встрече зажгла и самого Северуса. Он ведь скучал по Луне не меньше, чем она по нему. Луне хотелось, чтобы свидание состоялось уже сегодняшней ночью. Но Северус понимал, что этот замысел требует определённой подготовки. Ему нужно было всё продумать и всё предусмотреть. Поэтому встречу назначили на следующую ночь. Теперь Луне оставалось только ждать и молить Мерлина, чтобы завтрашний день поскорее прошёл и не оказался мучительно бесконечным. Северусу же предстоял напряжённый день, наполненный не слишком приятными, но неотложными делами, к которым прибавились заботы, связанные с предстоящим свиданием. Заботы эти как раз доставляли удовольствие, но при этом не переставали быть заботами. Снейп засыпал, прокручивая в голове план предстоящих действий. Он не заметил, как погрузился в сон, такой же беспокойный, как и его мысли.
Проснулся он со смешанными ощущениями. С одной стороны, Снейп чувствовал себя усталым и невыспавшимся. С другой — в душе его что-то приятно дрожало и переливалось, словно прозрачный ручей, весело бегущий по камушкам в солнечный день. Тот ручей, на берегу которого они сидели с Луной. С Луной… Сегодня он встретится с ней. От этой мысли усталость его словно рукой сняло. И хоть впереди его ждали малоприятные дела, Снейп знал — он справится с ними со всеми. И, что бы ни случилось, он обнимет сегодня ночью свою девочку — самое дорогое и любимое существо на свете. Как бы банально это ни звучало.
Приведя себя в порядок и позавтракав, Снейп подошёл к рабочему столу, на котором стояли банки, заполненные готовым зельем, сваренным по заказу Волдеморта. Присовокупив к нему ёмкости со снадобьем, не позволяющим выявить действие Империуса, Снейп уменьшил их все так, чтобы они уместились в кармане его мантии. В другой карман он сунул бутылку с Оборотным зельем, способным превратить его в маггла, но уже более привлекательной наружности. Образ позавчерашнего забулдыги ещё пригодится ему для новой встречи с Мундунгусом, которая состоится через пять дней. А пока он собирается к Тёмному Лорду, на нём приличная мантия, и уж если ему придётся изменить внешность, она, по крайней мере, должна соответствовать его одежде.
Оглядевшись по сторонам, Снейп напряг мозг, вспоминая, не забыл ли он чего-нибудь важного. Покинув своё жилище, он наложил на него все необходимые заклинания и аппарировал к воротам Малфой-мэнора.
Шагая по тисовой аллее по направлению к дому, Снейп поймал себя на мысли: что-то вокруг неуловимо изменилось. На первый взгляд, всё оставалось прежним — хруст гравия под ногами, мрачные густые тисы по обеим сторонам дорожки… Но настроение, витавшее в воздухе было иным. Судя по всему, возвращение хозяина дома после долгой отсидки в Азкабане наложило на всё вокруг свой отпечаток. Интересно, атмосфера в самом замке претерпела какие-либо изменения?
Снейп привычно постучал в дверь прикреплённым к ней бронзовым молотком. Дверь отворилась почти мгновенно. Не обращая внимания на кланяющегося ему эльфа, Снейп стремительным шагом направился к лестнице, ведущей на второй этаж. Идя по коридору, он отметил, что внутри Малфой-мэнора мрачная атмосфера ничуть не изменилась. Казалось даже, что ощущения мертвенности и безысходности стало ещё сильнее. Но, возможно, это только казалось на фоне великолепного июльского дня, сияющего за стенами замка, производившего впечатление огромного роскошного склепа.
Люциус встретил Снейпа в коридоре перед входом в гостиную. На нём была домашняя мантия, больше напоминавшая маггловский халат, лиловая с серебристыми разводами. «Кажется, зелёный цвет успел поднадоесть хозяевам», — мысленно усмехнулся Снейп, вспомнив покрывало на постели Драко. Люциус выглядел не так свежо, как раньше, до отсидки — кожа ещё хранила нездоровый оттенок, волосы, хоть и были чисто вымыты и тщательно расчёсаны, казались тусклыми. Но главное — глаза. В глазах Люциуса, наряду с обычным выражением высокомерия и аристократического презрения ко всем, кто занимает более низкое положение, теперь отчётливо читалась настороженность и какое-то тревожное напряжение. Несмотря на ухоженность, на явное желание поскорее стереть из своего внешнего облика и из памяти малейшие признаки недавнего пребывания в Азкабане, было во внешности Люциуса что-то, что роднило его с покойным Блэком. Какая-то пришибленность, будто тюрьма оставила на обоих свою незримую печать.
Впрочем, когда хозяин дома заговорил, Снейп узнал в нём прежнего Люциуса Малфоя — холодного и высокомерного аристократа, слегка прикрывающего своё отношение к окружающим отменной вежливостью. Страх, сидевший в глубине его серых глаз, словно спрятался куда-то, когда Люциус произнёс, привычно растягивая слова: