Боковая дверь тихонько растворилась. Дамблдор вошёл в неё так спокойно и невозмутимо, будто он делал это не далее, как сегодня утром. Пройдя к пустующему директорскому месту в центре стола, Дамблдор уселся на стул со словами:
— Добрый день, коллеги. Приятного всем аппетита.
Все, кроме Снейпа, застыли с открытыми ртами и выпученными глазами. Кто-то так и не смог донести ложку до рта. Что ж, эффект и правда оказался потрясающим. Ради этого стоило потянуть паузу и не появляться утром, подумал Снейп. Когда всеобщее оцепенение прошло, радостный вздох пронёсся по Залу. Профессора дружно вскочили со своих мест и зааплодировали хитро посмеивающемуся Дамблдору. К ним присоединились аплодисменты и восторженные крики учеников. Вскоре весь зал стоя приветствовал вернувшегося директора, который весело раскланивался и отвечал на приветствия окруживших его преподавателей.
Снейп, бесстрастно взиравший на царившее вокруг оживление, стоял, время от времени смыкая ладони, что должно было изображать бурные аплодисменты. Зал бушевал. В воздух взлетали колдовские шляпы учеников. И лишь его слизеринцы, сидели за столом с кислыми минами, выражая свою «радость» беззвучными холодно-вежливыми хлопками.
Наконец Дамблдор поднял руки, призывая всех к тишине.
— Друзья мои, — воскликнул он. — Я благодарю вас за вашу радость и за столь тёплый приём. Завтра вы узнаете обо всех событиях, которые предшествовали моему возвращению на пост директора Хогвартса. А сейчас я попрошу вас всех успокоиться и вернуться к трапезе.
Сказав это, Дамблдор уселся за стол и приступил к еде. Студенты и преподаватели постепенно угомонились и последовали его примеру. Снейп окинул взглядом гриффиндорский стол. Поттера за ним не было. Видимо, мальчишка тяжело переживал смерть своего обожаемого крёстного.
Едва дождавшись окончания послеобеденных уроков, студенты бросились срывать с досок ненавистные приказы, подписанные Амбридж. Члены Инспекционной дружины с мрачным видом спарывали знаки дружинников со своих мантий. Филч негодовал из-за творившихся по всему замку безобразий и невозможности наказать нарушителей.
До ужина Снейп просидел у себя в кабинете, проверяя образцы зелий, сваренных на уроках. После бессонной ночи и напряжённого учебного дня занятие это вызывало головную боль и раздражение. Снейпу пришлось выпить зелье, снимающее усталость — его личное изобретение на основе Животворящего эликсира. Он так ни разу и не вынул из кармана письмо Лили и её колдографию. Он не хотел делать этого сейчас. Ему нужно было остаться наедине со своим сокровищем, чтобы никто не смог помешать его свиданию с любимой женщиной. Сейчас его душа уже не сгорала от нетерпения, а тихонько ныла, ожидая окончания этого нестерпимо долгого дня.
Придя на ужин в Большой зал, Снейп с удовлетворением заметил за гриффиндорским столом младшую Уизли и Лонгботтома, а за столом Райвенкло — Лавгуд. Снейп с облегчением вздохнул. Признаться, он и думать забыл о девчонке, поглощённый переживаниями, связанными со своей утренней находкой. Однако сейчас он испытал удовлетворение, убедившись, что Лавгуд выглядит вполне здоровой. Правда, Золотое трио до сих пор не появлялось, но сейчас Снейпа это мало волновало. Дамблдор в замке — вот пусть он и следит за их физическим и психическим состоянием.
Снейпу не хотелось вспоминать всего, случившегося с ним нынешней ночью. Это сейчас было не важно. Важным было лишь то, что лежало в кармане его сюртука и уже не жгло, а лишь согревало сердце ожиданием скорого свидания. Осталось совсем немного… Скоро наступит ночь, и он наконец беспрепятственно сможет встретиться с любимой женщиной. Один на один с милым призраком…
Однако после ужин Дамблдор пригласил Снейпа к себе в кабинет, где они долго обсуждали всё случившееся в Министерстве и то, как Снейп должен вести себя с Волдемортом в сложившихся обстоятельствах.
Среди прочего Дамблдор рассказал о своём сегодняшнем походе в Запретный лес и о переговорах с кентаврами о выдаче Амбридж.
— По-моему, никого, кроме самой Амбридж, не расстроило бы, если бы она осталась у кентавров навсегда, — поморщился Снейп.
— Полностью согласен с тобой, Северус, — усмехнулся Дамблдор, — но мне было жаль кентавров. Кажется, они несказанно обрадовались тому, что я освободил их от собственной пленницы.
— Интересно, что они собирались с ней делать? — по внешнему виду Снейпа трудно было утверждать, что ему это действительно интересно.
— Они мне об этом ничего не сказали, — притворно вздохнул Дамблдор.
Снейп был благодарен директору за то, что в беседе он не коснулся гибели Блэка и не стал выяснять, что Снейп думает по этому поводу. Иначе он мог бы не выдержать и сорваться. Снейп был твёрдо уверен — Блэк получил по заслугам. И не желал, чтобы те, кто думает иначе, убеждали его в обратном.
Дамблдор понимал это, а потому сосредоточился на обсуждении ближайших и долгосрочных перспектив, связанных с дальнейшими действиями Волдеморта. Оба понимали, что перспективы эти далеко не радужные. Впереди грозным призраком маячила война не на жизнь, а на смерть. Война, в которой каждый из них мог расстаться с жизнью. Но сейчас, в данную минуту, Снейпу хотелось лишь одного — чтобы этот разговор поскорее закончился. Ему необходимо было оказаться в своей комнате, чтобы коснуться того куска пергамента, что был сейчас спрятан у него на груди. Это и только это сейчас было для него вопросом жизни и смерти.
Наконец Дамблдор отпустил его. Снейп нёсся к себе в подземелья, как мальчишка, спешащий на первое свидание. Хвала Мерлину, этот долгий-предолгий день подошёл к концу. Его ждала Лили — и от этой мысли ком подступал к горлу Снейпа, а сердце учащённо колотилось, пока он мчался по пустым полутёмным коридорам замка, словно хищник, дрожащий от нетерпения, жаждущий поскорее насладиться своей добычей.
Невыносимо долгий день остался позади. Дверь заперта. На неё наложены не только Охранные, но и Заглушающие чары.
Снейп сбросил мантию и машинально, не глядя, повесил её на вешалку у входа. Расстегнув на сюртуке все пуговицы разом с помощью волшебной палочки, он трепетно достал из нагрудного кармана драгоценные листки. Его руки дрожали в тот момент, когда он поднёс колдографию к лицу. Лили на ней по-прежнему счастливо смеялась и сейчас, когда она была одна, казалось, что источником и объектом этого счастья был Снейп. Он вглядывался в это родное, любимое лицо до рези в глазах, до дрожи в коленях, до боли, разрывающей его сердце на куски. Он громко застонал, не в силах вынести эту боль, и этот звук, больше похожий на вой раненого зверя, вернул его к действительности.
Снейп медленно склонился над колдографией и, прислонившись щекой к лицу Лили, замер, дрожа всем телом, словно ощутив её живое, настоящее тепло. Его ноги подкосились, и он рухнул в стоявшее рядом кресло, продолжая прижимать к лицу обрывок прошлого — клочок несбывшейся мечты, которая продолжала жить в его сердце все эти годы, терзая его и не позволяя затянуться страшным кровоточащим ранам.
Тяжёлые рыдания душили Снейпа изнутри, подступали к горлу, но не могли вырваться наружу. Слёзы, свободно катившиеся у него из глаз нынешним утром, теперь не находили выхода. Снейп вновь застонал — протяжно и безнадёжно — трепетно коснувшись губами лица любимой на снимке.
Содрогаясь от рвавшей его на части душевной муки, Снейп уронил на колени свои драгоценные реликвии и долго просидел, скорчившись, прикрывая лицо руками. Он не знал, сколько времени провёл в таком состоянии. В какой-то момент душевная боль ослабела настолько, что он стал способен чувствовать сквозь неё боль физическую. Голова раскалывалась. Снейп с трудом выпрямился, откинулся на спинку кресла и потёр виски кончиками пальцев.
Заставив себя подняться, Снейп добрёл до шкафчика с зельями и нашёл в нём пузырёк с лекарством от головной боли. Выпил содержимое одним глотком. Спустя минуту боль отступила.
Снейп вернулся в кресло, по дороге стянув с себя сюртук, который сейчас сковывал его, точно панцирь. Он был в комнате один, а потому не нуждался в этой броне, отделявшей его от всего мира. Защищавшей и скрывавшей от посторонних глаз его уязвимость, все болевые точки и незаживающие раны. Небрежно швырнув сюртук на спинку стула, Снейп расстегнул ворот рубашки и сделал глубокий вдох, растирая грудь, как будто всё ещё стянутую железным обручем, но уже не так сильно, как несколько минут назад.