— А как он погиб? — Луна вынырнула из омута размышлений и увидела себя стоящей рядом с Джинни в холле перед Большим залом. Теперь к ним присоединился ещё и Невилл.
— Пойдёмте отсюда, — предложила Джинни, оглядываясь на снующих мимо студентов, бросавших на них заинтересованные взгляды. Очевидно, слухи о происшествии в кабинете Амбридж уже успели разнестись по школе.
— Хорошо. Только идёмте к совятне, — предложила Луна. — Мне нужно отправить письмо папе.
По пути к совиной башне Джинни с Невиллом рассказали всё, что им было известно о сражении в Зале Смерти. Луна слушала, затаив дыхание. Тайна Арки поразила её воображение. В отличие от Невилла и Джинни Луна слышала голоса, доносившиеся тогда из-за этой зловещей арки и теперь, представив воочию, как Сириус скрывается за её рваным чёрным занавесом, Луна почувствовала холодок, струящийся по спине.
Впрочем, рассуждения Джинни о том, каким прекрасным человеком был Сириус и как много он значил для Гарри, быстро разрушили это странное состояние в душе Луны. Ей очень хотелось возразить Джинни, рассказать, каким человеком был Сириус Блэк на самом деле. Но она понимала, что этого делать нельзя. И в данный момент полностью ощущала себя Снейпом, в присутствии которого хвалят его врага. В глубине её души зарождалось, крепло и поднималось наверх холодное бешенство — чувство, совершено чуждое для Луны и поэтому пугающее её. Джинни сейчас бесила Луну так, что у неё едва хватало сил не заорать на неё и не потребовать в самой грубой форме, чтоб та заткнулась. Неужели она способна чувствовать, как Снейп, даже если тот не принимает своё зелье? Неужели Луна настолько понимает его и до такой степени прониклась его эмоциями?
Страх внезапно прошёл. Луна почувствовала удовлетворение от своей близости к нему, от возможности понимать его и проживать его чувства даже тогда, когда их не связывает зелье. Бешенство постепенно уходило. Луне подольше хотелось задержать в себе это чувство близости и единения с профессором. С Северусом… Поэтому она была рада тому, что Джинни, дойдя с нею до совятни, наконец-то умолкла. Отправив письмо отцу, Луна с друзьями добралась до лестничного пролёта, на котором им предстояло расстаться, разговаривая по пути о том, как им лучше поддержать Гарри и помочь ему пережить смерть крёстного. Хвала Мерлину, никто больше не превозносил достоинств Сириуса, что позволило Луне окончательно успокоиться.
Распрощавшись с друзьями, Луна отправилась к себе и, не задерживаясь в гостиной, поднялась в спальню. Джессика попыталась было окликнуть её, но Луна сказала, что она жутко устала и хочет спать.
— Поговорим завтра, ладно? — Луне не хотелось обижать подругу. Но говорить с ней сейчас у неё не было ни сил, ни желания. Ей необходимо было остаться наедине со своими мыслями и, самое главное — со своими чувствами.
— Ну, завтра так завтра, — неохотно согласилась Джессика.
Луна забралась на кровать и задёрнула синий полог, отделившись от всего окружающего мира. Теперь она сколько угодно могла думать обо всём, что с ней случилось. И, самое главное, она могла беспрепятственно размышлять о НЁМ, не думая о необходимости следить за своим лицом и не допускать появления на нём эмоций, подозрительных для окружающих.
Луна тщательно, до мельчайших подробностей восстановила в памяти всё случившееся с ней по возвращении в замок. Она вспомнила бледное, осунувшееся лицо Снейпа с тёмными кругами под глазами и ещё более, чем обычно заострившимися чертами. Он явно не спал всю ночь. Скорее всего, бродил по замку, снедаемый беспокойством. Конечно, Луна понимала, что он переживал за Гарри, но где-то глубоко-глубоко в душе у неё теплилась надежда, что и её отсутствие было для него небезразличным. Профессор бросил на неё лишь беглый взгляд, такой же, как и на всех прочих. Но это неважно. Он ведь никогда не покажет того, что лежит у него на душе.
Луна вздрогнула, вспомнив слова, какими назвал Снейпа хихикающий Рон. Сказал то, что думал, что в своём обычном состоянии не говорил в лицо профессору, но всегда держал в уме. Луне было больно и неприятно от мысли, что её друзья так плохо думают о Северусе. Она знала, что он сам сделал всё для того, чтобы окружающие думали о нём именно так. Но Мерлин, как же ей хотелось рассказать друзьям — именно друзьям! — о том, какой он на самом деле замечательный человек. И как же она страдала от невозможности осуществить это желание.
Хуже всего было то, что её, именно её стошнило прямо у него на глазах. Мало того, стошнило на его мантию! Как ему, наверное, было противно смотреть на это! Почему это случилось именно с ней? Ведь она меньше, чем кто-либо другой хотела предстать перед ним в отталкивающем виде, тем более — оскорбить его. Рон, наверное, обрадовался бы возможности заблевать мантию Снейпа… Луна вздохнула. Лёжа в темноте, она точно знала, что сейчас её бледные щёки покрылись красными пятнами от стыда за саму себя. Но Луна всё же заставила себя детально вспомнить подробности этой сцены. Чтобы убедиться, что по крайней мере Снейп понимал — она сделала это не нарочно.
А дальше… Дальше… Как она только решилась схватить его за руку? В своём обычном, спокойном состоянии Луна ни за что не позволила бы себе сделать это. Наверное, она действительно очень сильно ударилась головой, раз у неё хватило смелости на такой поступок. Луна вспомнила, какой холодной была его рука. Она показалась Луне ледяной, при том, что её собственные ладони всегда оставались холодными в любую жару. Когда папа держал её за руку, он всегда поражался тому, насколько она холодная. Луна вспомнила, как папа брал её «ледышки» в свои большие тёплые ладони и старался отогреть их дыханием. «Ничего, — говорил он Луне, хотя, скорее всего, утешал самого себя, — ничего, что руки холодные. Это значит — сердце горячее».
И вот нашёлся человек, у которого руки были ещё холоднее, чем у неё самой. А каким горячим было его сердце, Луна знала абсолютно точно. Она знала, кому принадлежит его сердце и всё-таки посмела прикоснуться к его руке лбом, а после щекой. Воспоминания об этих прикосновениях остались у Луны на ладонях, на щеке, на лбу… Вот что означают слова «память тела». Луна сейчас чувствовала лёгкое подрагивание его холодной руки — свидетельство того, что она прижималась лицом не к глыбе льда, а к живой плоти, и тонкий запах его кожи… Луна поднесла руки к лицу, будто его пальцы по-прежнему оставались в её ладонях. Странно. Его рука была холодной, но от воспоминаний о ней по телу Луны разливалось удивительное тепло, непонятно почему заставлявшее её вздрагивать. Ей было жутко и приятно. И отчего-то хотелось плакать.
И пусть она показалась ему дерзкой. Сейчас Луна жалела только об одном — что она не осмелилась прикоснуться к этой руке губами. Лёжа в темноте спальни, Луна мысленно покрывала руку Северуса горячими поцелуями. Вот она коснулась губами его запястья, где тонкой жилкой бился пульс. Вот расстегнула манжет его рубашки и подняла её рукав вместе с рукавом сюртука вверх, чтобы иметь возможность дальше целовать эту прекрасную, словно выточенную из мрамора руку… И отпрянула, увидав на этом восхитительном благородном белом мраморе уродливое чёрное клеймо — знак вечного позора, оставленный чудовищем с красными глазами и жутким змеиным голосом.
«Что, мисс Лавгуд, — услышала она где-то над собой насмешливый голос профессора, — жизнь — это не всегда то, что вы думаете о ней, не так ли?» На что Луна, ничего не говоря в ответ, молча склонилась над предплечьем Северуса и коснулась губами его Чёрной метки. Он попытался вырвать руку, но Луна крепко держала её, продолжая покрывать поцелуями, от которых её тело содрогалось всё сильнее. Ей хотелось чего-то большего, но она так и не смогла понять — чего, потому что в этот момент проснулась с ощущением, что ей сейчас было почти так же хорошо, как тогда, когда она во сне была юным Северусом, ласкавшим Лили.