Богун сидел на скамейке рядом с Нечаем, проверяя оружие. Покончив с ними, взглянул в сторону атаманской чайки. Там стоял на высокой лавке Соколец, рассматривал в дальновидную трубу вражеские берега.
И разве это был тот же Богун, который еще совсем недавно восторженно поглядывал на Сечь с верхушки холма на пути? Изменился, изменился Иван! Волшебным сном пролетели для сына реестрового хорунжего с дальней Черкащины три недели похода? Пьянящей музыкой стали для него мушкетный гром, свист пуль и блеск боевой стали. Наряду с другими запорожцами, как равный с равными, рубил он саблей янычар и перепуганных до смерти ополченцев, бил, применяя науку, переданную некогда Омельком и отчаянными годами изнурительных упражнений. Лез, сжимая в руках ятаган, по абордажным веревкам на высокий борт галеры, погружал острое лезвие в податливую
45
плоть, крушил дома и ссыпал в мешки звонкую монету – кровавый хлеб казацкий. Тогда среди огня, криков отчаяния и грома выстрелов впервые он познал женское тело.
Испуганная турчанка стала для него военной добычей, не отличимой от цехинов, дукатов и аспров, что их шапками черпали запорожцы после побед. Жестокое время порождает жестоких людей. Иван становился воином, бойцом, который жил войной, ежедневно поглядывая в глаза смерти, поэтому брал от жизни все, что мог. И считал такое положение вещей справедливым. Потому что мог погибнуть в любой момент, так как погибли у него на глазах несколько отчаянных братьев, рядом с которыми бросался в бой. Начало семнадцатого столетия изобиловало жестокостью.
Соколец порывисто оторвал дальновидную трубку от глаз и взмахнул рукой.
- Вперед, молодцы! Там наша слава!
И вмиг эскадра ударила веслами, набирая скорость до ближайшего берега.
- Что, рыцари, устали без дела? – услышал Иван голос Омелька. – За казацкую славу!
- Слава! – рванули вперед запорожцы.
- За веру!
- Слава!
- За Украину!
- Слава!
- Вперед!
И Омелько первым прыгнул через борт, заблестело лезвие его сабли в лучах солнца. За ним вздымалась туча брызг. Увязая по колени в воде, бросились казаки, которые сходили с ума от предвкушения боя.
- Вперед, вперед, братья!- не унимался Омелько, - руби проклятых басурман
Брызгам крови было обозначено начало наступления. Запорожцы пришли в ярость, подобно тому, как действует дикий зверь от вида крови. А навстречу казакам уже спешили отряды вооруженной охраны. Скоро и они один за другим начинали умирать в бешеном шуме. Запорожцам противостоять не мог никто. Штурмовыми волнами они разлились по пристани, захватили ее и двинулись к городским стенам, которые скоро были похожи на забор – несмотря на то, что Синоп уже несколько раз был разрушен запорожскими набегами, его жители не были готовы к следующему сопротивлению.
А сзади уже догоняли, неся снятые с лодок фальконеты, новые десятки запорожцев. Среди гавани один за одним захватывали купеческие корабли. Нападение набирало все большие обороты.
Ворота проскочили на плечах беглецов. Несколько синопцев попытались, было, помешать, но было поздно. Сначала руки городских мещан, а затем оголтелых запорожцев раскрыли настежь кованые железом половины городских ворот. Охрана смело бросалась в бой с нападающими, образуя первую преграду на пути захватчиков, но все что смогли синопцы – это умереть смертью воинов в течение нескольких невероятно коротких минут сопротивления. Кто пулей, кто острым лезвием, всех турецких воинов навеки успокоили запорожцы.
Вскоре в городе началась резня. Спасла от казаков пушка городской стражи ударив несколько залпов из янычарок – там турецкие командиры наспех выстроили оборону, и
46
попытались дать отпор. Яростно сопротивляясь, использовали для прикрытия низкие лачуги городского базара. Вскоре подтянулись фальконеты и гаковницы. После
двух залпов из них турки прекратили сопротивление. Когда рассеялся дым, стало понятно, почему там, где только стояла башня, кучей лежали друг на друге изуродованные трупы синопцев.
Началось смертельное преследование по улочкам города и жестокое убийство тех, кому судьба назначила несчастье оказаться в ненужном месте в ненужное время. Богун не отставал от других. Могучими ударами кованых сапог он выбивал двери домов, ломая сундуки и дорогую мебель. За волосы, за бороды вытаскивал оцепеневших хозяев на двор, из погребов, ям и хлевов выпуская невольников, которые не могли поверить своему счастью и часто были не менее испуганными, чем их хозяева. Худые и оборванные стояли они табунками, не решаясь далеко отходить от своих тюрем. Ошалело хлопали глазами, глядя, как умирают от казацких ножей те, которые еще вчера владели ими, словно скотом, распоряжались по собственному усмотрению их волей и жизнью.