65
Нечай молча поднял из прикупа две последние карты.
- Ну, принимаешь! – обрадовался Поляница.
- Нашел, чему радоваться, - хмыкнул Савка.
- Ой, жаль ведро водки, ой жаль! – подстрекнул Поляницу один из Карасей.
- Кому, мне жаль? – вспылил Поляница.
- Но не мне же, - оскалился на него белыми зубами Обдертый.
Тем временем Нечай отбил последнюю карту Поляницы и пошел в наступление. За минуту все было кончено.
- Тю... Играть он садится, - неосторожно кинул другой Карась. Поляница покраснел, но всего через мгновение сумел с собой справиться.
- А че, дядьки, кто там говорил, что я жалею? – он опустил руку в карман, после чего выложил на стол добрую пригоршню серебряных татарских денег.
- Ну... казак, казак! – развел руками Савка.
Наконец, они оба замолчали и посмотрели на Омелька. Тот небрежно собрал со стола монеты и опустил их в свой карман.
- В шинок пойдем, - голосом, которому нельзя было противоречить, пояснил куренной. – Нечего в курене под светлыми образами пьянку устраивать. Для того еврей и шинок построил. А здесь, помимо других, возможно, кто-то отдохнуть пожелает.
С куренным действительно никто не стал спорить, тем более Омелько всегда имел авторитет. Поэтому через несколько минут десяток казаков Тимашевского куреня, среди которых и Богун с Нечаем, шли, не обращая внимания на непогоду и снегопад, к великому шинку, который светил в холодной темноте узенькими створками окон за какую-то сотню шагов от сечевых ворот. Среди заметенного кучами снега предместья он выглядел похожим на Ноев ковчег.
В шинке в нос ударил чад прокисшего вина и пережаренного мяса. Большие столы, за каждым из них могли разместиться по десятку людей, почти полностью были заняты. Тимашевцы нашли свободный стол в углу, недалеко от камина. Рядом гуляла компания казаков Вышестеблевского куреня. Подпитые запорожцы поздоровались с новоприбывшими.
- О, смотрите, и тимашевцы ныне загуляли! – развязно выкрикнул один из них. – Пейте, братья, на этом свете, так как на том не дадут!
- А мы так и делаем, панове-братья! – Омелько с уважением склонил голову перед выщестеблевцами, после чего обратился к еврею-шинкарю:
- Гей, шинкарь! А давай нам, что имеешь. Да постного¸ сучий сын!
Забегали служанки. На столе появилась рыба, жареные тетерева, борщ и водка. Громко прозвучали чарки.
- За здоровье всех! – крикнул Омелько, - и за вас, братчики, - повернулся он к выщестеблевцам.
- Слава! – ответили те, что аж потолок затрясся.
- Панове-молодцы, - Омелько повысил голос, беря в руку наполненную чарку. –
Хочу, чтобы вы знали – я привел вас сюда не только ради чарки. Именно сегодня я получил известие. На мой взгляд, необычайно важное известие. К нам на Сечь направился из Украины человек, которого я уважаю, и он заслуживает этого внимания. Очень скоро
66
он будет здесь, среди нас. Вот, я прошу вас: выслушайте его и вам станет понятно, почему я забочусь об этом. А пока что за казацкую славу!
Вверх взлетели руки с чарками. Скоро заиграла музыка. Пошла широкая гулянка с запорожским задором. Проходил час за часом, подходили на огонь другие жители казацкой столицы. Наконец, шинок наполнился полностью. Из гарнизона Сечи в связи с учетом зимнего времени и того, что до рождественской рады и выборов новой старшины оставалось около двух недель, в шинке собралось пять сотен казаков. Несмотря на лютый мороз на улице, служанки шинка вынуждены были открыть форточка, которые вели на чердак, однако жара давала о себе знать. Даже курцы с зажженными трубками вынуждены были выходить в сени, что, в общем, у запорожцев было не принято.
Когда в помещение вошли несколько старшин в кармазиновых, подбитых медвежьим мехом киреях, их сразу никто не заметил, за исключением Омелька, переяславского куренного Непийпива и еще нескольких сечевых старшин. Они быстро прошли к стойке и остановились там, осматривая освещенное мерцающим светом нескольких десятков свечей пространство помещения. По заснеженной одежде и уставшему виду было ясно, что они преодолели до этого довольно дальнюю дорогу. О чем-то переговорив с трактирщиком, они получили от него по кружке горячего вина и начали пить его, стоя у стойки – трактирщик лишь руками развел, мол, нет вам, люди добрые, где сесть. Один из прибывших, смуглый, похожий на турка мужчина лет сорока пяти, с любопытством осматривал присутствующих. Наконец, его взгляд наткнулся на Омелька. Омелько без лишних слов встал из-за стола и направился к стойке.
- Приветствуем вас, господин Павел, - громко, так чтобы слышали все вокруг, обратился он к старшине.