- Богун, остановись! – резко, словно выстрел, прозвучал его голос.
Иван глянул на куренного, опустив занесенную для очередного удара саблю и, сплюнув, отошел. В это время Славинский, бледный как смерть, покрытый густыми ленточками пота, что стекали по лицу с выпученными глазами, уже стоял на одном колене с поднятым в защите клинком. Он уже мало надеялся на спасение. Когда Иван так внезапно остановил натиск, Славинский, тяжело опираясь на саблю, поднялся. Люто посмотрел на Ивана и кинулся к куренному.
- Что, пане Дериухо, что это значит?! Как вы можете объяснить такое нахальство?!
- В чем оно проявляется? – спокойно ответил Омелько вопросом на вопрос.
Славинский мало не треснул от злости.
- И вы еще спрашиваете? Вы имеете наглость спрашивать?!- Ребелия цветет в Тимашевском курене! Эти подлые харцызы бросаются на защиту преступника, охраняя его от законной власти войскового старшины. И это во время боя! Во время, где каждый не подчиняющийся должен быть уничтожен. Хорошо вы тут пануете, пан куренной атаман.
- Брешешь, собака! – послышались голоса из толпы казаков.
- Савка не преступник, здесь за него любой может головою поручиться. По какому праву казака без совета и суда товариства харцызом зовут?
Омелько повернулся к тимашевцам.
- Прячьте сабли, рыцари. Враг за валами, тут для них нет работы. И расходитесь по местам, кому где нужно находиться... Я для этого над вами и поставлен, чтобы ваши права и вольности защищать.
- Прошу этим двоим остаться! – ткнул пальцем Славинский на Богуна и Обдертого.
- Останьтесь, - кинул Омелько друзьям.
- Теперь объясни, пан сотник, в чем дело, - спросил он у Савинского, когда почти все запорожцы были задействованы по периметру ледяной крепости.
- Этот душегуб, - Славинский указал на Савку, - брал участие в наезде на мой хутор на Уманщине. Кровью православной руки обагрил. Имущество растащил на несколько тысяч злотых. Я очень давно разыскивал эту тварюку. Поэтому имею право требовать от наказного атамана справедливого суда над ним. А ты, щенок, - сотник поглядел на Ивана, - пойдешь следом за ним на виселицу. Чтобы другим охламонам наука была, как во время военного похода на старшину руку поднимать.
- Если вникнуть в такие действия, которые проявились дружеским чувством от
вольных запорожских рыцарей, ты, пан сотнику, мог вначале обратиться ко мне, когда
81
дело касается казаков моего куреня. Я сомневаюсь, что в данном случае кто-нибудь
бросался бы на тебя с саблей.
- Я могу взять и допросить кого угодно! - выкрикнул Славинский. – На то есть распоряжение Павлюка. Нам в войске суды не нужны. Эти казаки не суды. И об этом имеется много способов их проверить.
Омелько отвел Ивана и Савку немного в сторону.
- Спокойно идите за ним. Я сейчас же буду у Павлюка. Там все и уладим. И хватит саблей махать, Иван! Бывают случаи, когда ею вопрос не решишь.
Окруженные реестровиками Славинского, Богун и Обдертый двинулись через встревоженный лагерь к созданному природой возвышению среди ровной, словно стол, степи, где размещались шатры наказного гетмана.
Поблизости возов, груженных сеном, стояли целые табуны лошадей и быков. Большие ватаги запорожцев бежали им навстречу, поспешая к окопу – там, очевидно, вот-вот должен начаться очередной штурм.
Иван почувствовал себя выброшенным из четкого войскового ритма, лишенный возможности делать дело, к которому так привык за пять лет бить врага. Но он не сожалел. Нет, Савка не нарушал суровых сечевых привычек, он знал об этом точно. Поэтому каждый из братчиков имел обязанность стать на его защиту от несправедливых обвинений. Что же до того, кем он был раньше... того человека нет уже давно. Как и все, кто пропал, переступив порог Запорожской Сечи и став на защиту веры Отчизны. Наконец, так же, как кто-то из польских властей до сих пор разыскивает Омелька.
Наконец, прошли шатры походного госпиталя – несколько больших парусиновых шатров, обложенных снопами соломы, а перед ними немаленькое, парусиновое укрытие, где быстро работали санитары, перевязывая раненых. В стороне от укрытия лежали те, которым помощь уже не была нужна.