Весной 1637-го года забурлило реестровое казачество. Жалование, которое вечно задерживали, поведение католической шляхты, которая выгоняла казаков с их земель, законы, запрещавшие казакам самим выбирать свою старшину, осуществлять самостоятельно военные походы, принимать в свои ряды выписчиков, и еще невесть какие запреты и указания высокого сейма прорвали плотину терпения, и гнев украинских воинов начал расти подобно тому, как растет напор воды, когда она рвет плотину во время весеннего наводнения. Причины казацкого недовольства никогда не были тайными. К этому присоединился запрет польских властей пользоваться казакам пушками из казенных пушкарень. Казацкому войску ясно давали понять, какой частью королевского
войска они есть – такой, которая скорее обуза, чем равноправная его часть. Страшной была и позиция Василия Томиленко, гетмана Войска Запорожского. И генеральная старшина, и казацкая чернь видели, что он склонен держать скорее руку поляков, чем тех,
87
кем был избран, чтобы заботиться и защищать их права. Все жалобы казачества пролетали мимо ушей гетмана. Зато переписки гетманской ставки с Варшавой и Краковом имели достаточно регулярный характер. Все указания короля и коронного гетмана выполнялись четко и быстро. А если кто и мешал этому, того преследовали, хватали и наказывали немилосердно.
Наконец, 26-го апреля 1637-го года сквозь широкие ворота сечевой крепости на площадь ступил реестровый сотник Петр Гробовский. Измученный многодневным переходом верхом на коне, который едва держался на ногах, сотник имел такое выражение ярости на лице, что ни один из запорожцев не пытался узнать, кто он и с какой целью прибыл. Жадно напившись прохладной воды из деревянного ведра у колодца, Гробовский быстро взбежал по ступенькам на крыльцо дома, в котором проживал Павлюк. И через четверть часа мятежный генеральный хорунжий уже знал, что на Украине наступили по-настоящему тяжелые времена, что казаки недовольны гетманом и лишь ждут того, кто поведет их в бой. Что касается старшины, добрая половина которой в реестровом войске успела ополячиться, во главе с гетманом подавляет малейшее недовольство действиями польских властей, а его самого за выступления против короны. Томиленко приказал приковать к пушке на центральной площади Переяславля, и благодаря лишь сверхчеловеческой силе сотник разорвал железные оковы и бежал на Сечь. Еще Гробовский рассказал, что в Черкассах находится большое количество пушек разного калибра, а также вдоволь пороха и снарядов к ней. Что гарнизон там совсем небольшой, да и тот готов отправиться на Запорожье.
“Мудрый провидец не оставит такую силу без внимания, что, как хлам, брошенный на границе обитаемых земель, где ее в любой момент могут захватить татары, чтобы доставить трофей в Бахчисарай. Не лучше ли ее повернуть на тех, кто топчет казацкую славу и волю?” – горячо говорил он, глядя в глаза Павлюку, и видел там решимость и понимание. Видел, что настало время отомстить за Куруковское озеро, вооруженной рукой вернуть утраченные привилегии.
Того же дня тысяча охочеконных запорожцев получили приказ Павлюка готовиться к выходу, а на рассвете следующего дня отряд во главе с генеральным хорунжим, рядом с которым ехали неизменно Гуня и Остряница, а чуть позади углубленный в собственные мысли Гробовский, выступил из Сечи. Форсированным маршем запорожцы начали движение на Черкассы и уже через три дня подступили под городские стены. Без задержек и проволочек запорожцы овладели крепостными воротами и стали кошем на площади, под окнами напуганного до смерти черкасского старосты. Как и надеялся Павлюк, серьезного сопротивления мещанами совершено не было, если не считать сопротивлением крики и проклятия черкасского каштеляна, беззубого и старого господина Сивковича, который плевался и проклинал казаков, когда прикладами ружей сбивали замки на дубовых воротах пушкарии, а потом одну за другой извлекали на свет Божий блестящие продолговатые тела пушек. Реестровые казаки Черкасского полка, находившиеся в сотне городской заставы, мрачно смотрели на все, что творилось, но не мешали. Многие их них,
не имея такой возможности, собирались в дорогу, чтобы успеть отправиться на Запорожье вместе с генеральным хорунжим
Несколько недель и Томиленко, и поляки сохраняли нерешительное молчание. Не
88
могли поверить в такое наглое поведение запорожцев, поэтому думали, как вернуть полтора десятка потерянных пушек. Как бы там ни было, но посланцы от гетмана прибыли к Павлюку только в начале июня. Они привезли письмо с тяжелой сургучной печатью гетмана его Королевской милости Войску Запорожскому и триста злотых в “подарок” генеральному хорунжему.