В письме гетман по-отечески журил непослушного подчиненного и давал наставления, как вести себя, чтобы загладить этот досадный инцидент перед глазами “пана круля и всевидящего ока сеймовых комиссаров”.
“Мы же должны жить в мире, в согласии, - писал Томиленко, - как братья единоутробные в лоне церкви святой. Мы христиане, то есть те, как добрый пастырь учил любить друг друга и не причинять зла ближнему своему...”
Дальше шли уговоры вернуть “то, что взял и что тебе не принадлежит по праву”, покаяться перед всепрощением пана круля и служить тому верой и правдой, “как предки наши служили, с большой славой и уважением”. В конце письма Томиленко все же не смог отказать себе в завуалированной угрозе бунтующему: здесь туманно намекалось на какую-то кару, что непременно упадет на голову строптивого, если тот ослушается мудрого совета и поднимет свой меч против власти, назначенной самим Богом над многострадальным русским народом.
“Яко не нужно кусать руку, которая кормит тебя, так является греховным и неверным не подчиняться короне польской – ибо ее неотъемлемой частью является как Украина, так и Вольности Запорожские” – заканчивал Томиленко свой долгий и поучительный манускрипт.
- Что передать господину гетману, вашмость? – спросил гонец, когда Павлюк бросил свиток пергамента на заваленный бумагами стол.
- Передай ему, - твердо произнес он, - мой ответ: нет! Я не верну пушек, даже если сюда придут их милости гетманы коронный и польный Канецпольский и Потоцкий. И если они возьмут с собой как лакея В. Томиленко... Впрочем, ты можешь подождать. Через несколько дней я, возможно, найду время, чтобы написать ему письмо, и сам ему доложу.
И посланцы ждали. Еще в Киеве, где в то время находился Томиленко, они получили указания – ни в чем не перечить генеральному хорунжему, а наоборот, всеми силами стараться показать готовность гетмана простить бунтовщика и принять его обратно подобно как блудного сына. Наконец, через неделю посланцы дождались письма. В нем Павлюк решительно отказался вернуть представителям польской власти захваченные в Черкассах пушки, и призвал гетмана присоединиться к нему, или не мешать желающим это сделать.
“... Ты говоришь, чтобы я вернул то, что мне не принадлежит?” – отдельно значилось в письме. – Кому же тогда принадлежит оружие, которое сохраняется в украинских городах, если не воинам православным, которых я по велению Божьему имею честь представлять? Так знай, вашмость: как покойника нельзя вытаскивать из гроба, так
и оружие невозможно возвратить из рук, которые с их помощью будут защищать землю и свою свободу. На том всегда стоял и стоять буду! Так как рыцарское оружие должно храниться в доме рыцаря, а домом, тебе известно, всегда было Запорожье – яслях славы
89
казацкой. С прадедов тут жили и умирали воины. Так что не думаю, что и нам, и вам так делать пристало. И ты, ясновельможность, не удивляйся, когда казаки твои, которых мы оставили, поднимают руку и присоединяются к нам. Лучше стань сам в их главе, тогда расцелуют тебя как брата. Если мы, люди православной веры, люди рыцарские, украинцы, не сможем договориться без того, чтобы не поддерживать лядскую руку, ту руку, которая уже сорок лет давит нашу веру и сотни лет уничтожает украинскую державность, то переделают наших рыцарей на рабочее быдло. Таким образом, думайте, пан гетман. И пускай тебе помогает в этом даже Бог. Писано дня 16-го июня года Божьего 1637-го от Рождества Христова на Сечи Запорожской. Генеральный хорунжий Войска Запорожского Низового и городового Павло Бут”.
* * *
Степные красоты остались позади еще вечером, а впереди и по сторонам тянулись густые леса, засеянные поля, небольшие хуторки, холмы и долины Подолья. После жаркого моря, иссохшей на солнце травы, сухого ветра, который огнем жег лицо, после сотни верст Дикого Поля казаков встречало журчание ручьев, влажный воздух, болотистые овраги и свежий ветерок на холмах. Битой дорогой навстречу спешили всадники, тарахтели валки чумацких возов. Иногда пролетал запряженный цугом рыдван богача, за которым, пригнувшись к конским гривам и поднимаясь высоко вверх разноцветными флажками на древках копий, мчались вооруженные пахолки в кольчугах, шлемах, с длинными копьями, саблями или палашами на боку. Удивленно оглядывались на запорожцев селяне, которые проходили по обочине дороги, неся тяжелые корзины, узлы и полотняные торбы с пожитками к расположенному неподалеку городку на ярмарку. Светлое солнце среди бездонного синего неба поливало своим светом поле желтогорячей пшеницы с полными, налитыми жизненными соками колосьями, среди моря которого петляла укрытая серой пылью дорога. Оглушительно стрекотали стрекозы, словно капли светлой крови среди желтых волн пшеницы краснели маки. Голубыми глазами скромно посматривали волошки. В высоте, между перистыми облаками, неутомимо пел свою веселую песенку жаворонок.