Омеля гордо поднял голову и положил ладонь на рукоять сабли, висящей на боку. Затем развел руками.
- Я могу лишь то, что могу. Но приложу все усилия, чтобы то же смог и ты.
С тех пор чуть ли не каждый день можно было их видеть на высоком берегу Южного Буга. В то время, когда утреннее солнце золотило вершины берез и ясеней в недалеком лесочке, когда ласковый ветерок перешептывался о чем-то с густыми камышами в плавнях, а сверчки в травах брали первые робкие ноты нового дня, в такое время сбивали казаки острыми носами своих сапог утреннюю душистую росу, поднимали ногами желтые солнышки одуванчиков в бешеных выпадах и защитах. Махали быстрыми и опасными молниями сабель, оглашая прозрачный воздух звоном боевой стали. Летели, как птицы, не чувствуя земли под ногами, ни усталости, ни утоления боевого задора.
Иван, как и тогда, во время обучения стрельбе, оказался на удивление способным, даже талантливым учеником. Через несколько месяцев он уже довольно ловко владел саблей, а когда прошло полгода, Омеля дрался с ним почти на равных, едва успевая вытирать пот, заливающий ему глаза. А главное, он видел во взгляде парня огонек, решимость стать сверху, пренебрегая усталостью, а порой и болью. Иван не обращал внимания даже на довольно серьезные порезы, которые непременно появлялись, когда учитель и ученик входили в раж и рубились в полную силу. Все же, если быть справедливым, в полную силу бил только один ученик. Омеля всегда пытался сдерживаться, что было чрезвычайно трудным делом, если принимать во внимание необходимость скрывать это от противника. При малейшем подозрении на нечестную игру казак Иван просто втыкал лезвие сабли в дерн и застывал, молча исподлобья, поглядывая на учителя. Омеля тогда тоже останавливался, стирал рукавом со лба ручейки пота, стягивал с руки кольчатые рукавицы, которые носили для защиты на руках и спрашивал с улыбкой:
- Ну, что теперь?
- Тебя ляхи тоже берегли? – мрачно бросал Иван.
- Ивася! У тебя вон вся рубашка разорвана!
- Пустое! – отвечал он.
- Кровь на плече!
- Я говорю: пустое!
- Чертов ты сын, не могу я сильнее.
- Можешь, я знаю. Ты меня жалеешь!
Наконец, Омеля делал вид, что раздражен:
- Ну, держи же, шалопай, вот я тебе!..
И снова летели хищные лезвия в утренних лучах солнца, трепетали красивые
китайчатые шаровары, гадюками становились длинные губы на выбритых и потных
16
головах. Били отчаянно, с криком и оттяжкой, по-молодецки. День за днем, несмотря на погоду, наслаждаясь ощущением силы в молодых мышцах и блеском заостренной стали в своей руке. А осенью, когда хлеба в полях давно были уже убраны, в местечках и городах проходили громкие ярмарки, когда холодный пронизывающий ветер качал деревья, и из пустых почерневших полей пахло землей, Омеля начал замечать, что у него отпала потребность играть с парнем в поддавки. И хотя, конечно, его карабела была тяжелее, чем оружие, подобранное пока под слабую руку Ивана, невероятная, просто сумасшедшая скорость парня во время фехтования поражала Омелю, который и сам славился, как настоящий рубака не только в Вороновице, но и в Брацлаве. Сначала иногда, а дальше все чаще и чаще рубашка начала трескаться на самом Омеле. Те хитрости боя, что он с искренностью открыл малому Богуну, вступили в исполнение того особого почерка – быстрого, поразительного, хищного, словно бросок змеи. Казак не мог нахвалиться Иваном, но теперь в отличие от прошлых тренировок, когда учился владеть ружьем, воспринимал все похвалы настороженно, даже с недоверием. Он, как и положено настоящему мастеру, не чувствовал уверенности в собственном мастерстве. Поэтому снова и снова до тяжелой усталости повторял, отрабатывая каждое движение, даже когда Омелько махал на него рукой и шел заниматься своими делами
- Ничего, увидишь еще сам, Омелько не последний в фехтовании, - сказал он однажды Ивану. - А ты не плохой. Не плохой, пускай ему черт! Еще подрастешь, силы в руках наберешься. Ох, и не завидую я, Ивася, тому поляку, который лет через пять скреститься с тобой саблей надумает. Ох, не завидую...
* * *
Перед самым днем святого Николая, на хутор к Богуну наведались непрошенные гости.
Когда в ворота постучали:
- Кого там еще черти принесли?! – крикнул Мирон Охрименко, который как раз находился во дворе.
За частоколом ржали лошади, негромко переговаривались несколько голосов. Через минуту властный голос, путая украинские и польские слова, приказал:
- Открывай, лайдаче! Есть тут ротмистр войска его милости пана круля господин Рудницкий с жовнепсями пана старосты. Открывай, или изломаем ворота!