Дальнейший путь Виктории Алексеевны к Богу был полон испытаний и тревог. Поначалу она пожертвовала тысячу баксов на Свято-Троицкий собор, завела в доме иконостас, стала поститься и посещать церковь, строго требуя того же от прислуги. Затем настояла на том, чтобы муж вытравил неприличные татуировки на видных местах, после чего совершила паломничество в Святую землю и там приняла крещение новым, истинно христианским именем Иликанида. Крестильную иконку в виде медальона, заключенную в простенький, шестидесятикаратный оклад, специально изготовленный по ее заказу, с тех пор не снимала. Домой вернулась наполненная и просветленная.
Теперь, когда гувернантки по утрам приводили дочь, осеняла ребенка крестным знамением, кротко приговаривая: «Храни тебя Господь!» Воспитателей обязала читать ребенку Библию.
Укрепившись в вере, Виктория-Иликанида испытала непреодолимое желание делать добро. Захотелось, сидя у изголовья тяжелобольного, менять ему компрессы или одаривать малолетних сирот… Хотелось жалеть, сострадать и возлюбить врага своего, как самого себя, но врагов у праведницы Иликаниды не было, а люди вокруг роились корыстные и алчные, ни жалости, ни сострадания не вызывающие.
С пониманием относясь к нравственным исканиям жены, Евгений Андреевич пытался устроить супругу посудомойкой в благотворительную столовую, открытую работниками дипломатического корпуса, но туда допускали благотворителей рангом не ниже жен вице-консулов стран дальнего зарубежья. Исключение не сделали даже для Иликаниды.
Тогда обратились к прачке Алевтине, у которой была куча многодетной родни, и несколько дней спустя на скромной дворницкой «Волге» Иликанида поехала куда-то на окраину, где проживал бедный Алевтинин племянник. Там её ожидал накрытый стол и празднично одетые домочадцы. Хозяин дома учтиво раскланивался, называя Иликаниду «мадам», и почему-то громко щелкал каблуками. Пахло от него водкой и еще какой-то дрянью. Иликанида оставила стодолларовую бумажку и уехала неудовлетворенная, а на следующий день подарила массажистке прошлогоднюю шубу, но это принесло лишь новые огорчения — через неделю она увидела подарок на аукционе. Рядом красовалась табличка: «Лот 64. Канадский соболь. Мезон Суаре от-кутюр». Оскорбленная, Иликанида строго выговорила аукционера за обман — соболь был норвежский — и покинула аукцион. Массажистка получила расчет.
Грубые, недобрые люди смыкали кольцо окружения вокруг Иликаниды, но она, как обыкновенная прихожанка, продолжала ходить в церковь, безропотно принимая удары судьбы, и Господь отметил Свою смиренную дочь: нечаянная радость явилась после литургии в Светлое Христово воскресенье. Храм был полон прихожан, читали акафист. Иликанида уже направилась к выходу, осушая слезы, но что-то остановило ее.
— Да пребудет благо-о-е твое-е-е! — пропел в голове Иликаниды ангельский голос. Она подняла глаза, «благое» предстало в виде старушки.
«Оно!» — громом поразило Иликаниду.
Старушка была маленькая, отчего казалась еще несчастней. И одета была, как и подобает верующей прихожанке, бедно, но чисто и аккуратно. Скромно опущенные глаза светились кротостью. Покупая свечу, старушка долго считала медяки, потом отошла к иконе Николая Чудотворца.
Как будто чья-то рука подтолкнула Иликаниду.
— Христос воскрес! — сказала она, подходя к старушке.
— Воистину воскрес.
Они трижды поцеловались. Волна нежности окатила Иликаниду. Ночью ей приснился белый человек с цветком в руке.
«Моя душевная подружка» — так называла Иликанида свою новую знакомую Антонину Арсеньевну, лаская и одаривая старушку.
«Не от меня, от Бога… Все в руках Господних», — приговаривала она, не желая слушать слова благодарности.
Антонина Арсеньевна платила ей искренностью и пониманием. Совсем простая женщина, она удивительно тонко чувствовала мятущуюся душу Иликаниды…
«Бог тебя отблагодарит», — говорила она, называя Иликаниду милой и доченькой. В храме и на крестном ходе они всегда были рядом, уходили под руку. Иликанида подвозила старушку к угрюмому серому дому, где она жила с многочисленным семейством дочери, потом ехала домой. Про семью Антонины Арсеньевны говорила неохотно. На вопросы о родственниках вздыхала: «Господь им судья!» Про зятя сказала: «Пьет, сердечный…»
Столько в этих простых словах было горького смирения, что Иликанида в приливе чувств сняла с себя заветную иконку и, не слушая возражений, надела на старушку. И ни тени сожаления. Ночью ей приснился ангел.