— Где предел вашей мудрости, Хеймд?
Шофер невесело рассмеялся и поставил кассету Ли. Ее жаркий, обнаженный голос поплыл по машине.
Новый дом был белым. Белым снаружи и белым изнутри. Таким его видел Джон. Но Сьюзи поправила — не белым, а цвета сырого йогурта, беленого полотна и пены горной речки. Жилище Джону не понравилось: все равно что обитать на облаке — в зале отлета на небеса. Убивала непрактичность всего окружающего.
— Все равно что завернуться в стерильное полотенце. Тебе не хочется запятнать тут все чернилами?
Ли ткнулась носом ему в ухо.
— Пойдем для начала запятнаем простыню.
Так они начали сложный гавот сожительства.
Скоро Джон привык к дюжине маленьких белых удобств, о которых раньше не имел представления: к холодильнику, который сам выдает ледяные кубики, фарфоровой подставке для часов, бумажнику, ключам, серебряному подносу на колесиках, биде, реостатам для регулировки силы света, лимоновыжималке, фильтру, камерам наблюдения, пароварке для спаржи. Его восприятие мира богатых сравнялось с его уровнем. Теперь у него был собственный маленький кабинет с видом на вполне зрелый цветущий белый сад. На светлом столе красовалась пачка пугающе глянцевой бумаги. Джон удалялся в него после завтрака с намерением пописать, но глаза скользили и буксовали на обнаженных поверхностях, вниманию не удавалось ни за что зацепиться, слова и предметы бесследно таяли. Ни малейшей шероховатости, ни одной песчинки в раковине, чтобы зародилась жемчужина. Ум начинал бесцельно рыскать, и он ему подчинялся — бродил по дому, варил кофе, принимал ванну, заглядывал в шкаф, где лежали аккуратные стопки выстиранных простыней, салфетки и рубашки.
Но его это не мучило: муза ушла, не шепнув ни единого звука. Наоборот, он испытал облегчение, будто проснулся и не ощутил привычной боли. Наступило бесформенное и бесцельное довольство. Он улыбался, грыз ногти и, приглушив звук, смотрел видео. Ел легкие завтраки, пил легкую содовую, вел легкие разговоры. Все прекрасно и мило. И рядом Ли. Дом ей очень подошел — обитая ватой и шелком подарочная упаковка. А внутри, как сказочная жемчужина, разместилась она. Джон по-детски ею восхищался. Красота и блеск неподвластны пресыщению. И Джон не мог на нее насмотреться. Колбочки и палочки в сетчатке глаза начинали сильнее вибрировать, отражая ее сияние, а Ли нравилось, когда на нее смотрели. Она выходила и вновь появлялась в его боковом зрении, позировала и представлялась. Прекрасная спарка эксгибициониста и наблюдателя, почитателя нарциссизма и эпикурейца, звезды и аудитории.
И конечно, оставался секс. Ли срывала аплодисменты, бесконечные овации, летящие букеты и вызывала бурление в крови. Они трахались часами везде и повсюду. Падали друг на друга, как паралитики. Ли роняла Джона на пол в коридоре, становилась на колени на столе, усаживалась перед ним в кресле и начинала не спеша мастурбировать. А он смотрел и испытывал бесконечное восхищение. Ли постоянно до себя дотрагивалась — потирала соски, когда разговаривала по телефону, а когда читала газету или смотрела телевизор, ворошила волосы на лобке. Просто грелась на солнце, а руки блуждали по телу. Джон наблюдал, а когда наставало время, без слов дотрагивался пальцем до влажных ягодиц. И они сливались в едином сверкающем вихре.
Они уяснили истину, обычно доступную лишь одинокому, пристрастному к порнографии мужчине: утоление аппетита не ликвидирует голод, наоборот, обостряет его. Узнавание не ведет к пресыщению, но углубляет тайну. Джон от страсти сходил с ума. А Ли сияла, купалась в лучах славы, милостиво выходила на бис, отвешивала низкие поклоны и вполне наслаждалась его обожанием. Все шло хорошо.
По вечерам они принимали киношников, газетчиков, музыкантов, модельеров — народ, народ, народ.
Какой-то похожий отталкивающей внешностью на рептилию мужчина ущипнул Джона за шею и, зыркнув на Ли из-под дряблых, как мошонка, век, спросил: