Вскоре завтрак был окончен. Рун с Лалой снова отправились на свою любимую лавочку около избы. Весело щебетали птички, радуясь новому дню, летали пчёлки, в воздухе стояла свежесть, доносилось мычание коров и похрюкивание, периодически кричали своё “кукареку” петухи. Обычное безмятежное деревенское утро.
- Ну что, Лала, привыкла быть сельской девушкой? - спросил Рун тихо.
- Не знаю, милый. Жизнь хорошая. Здесь. Но как будто не моя. Странно всё же, - призналась она умиротворённо, расслабившись в его объятьях. - Я в городе жила. Училась магии. Теперь учусь варить. Вроде бы дело нехитрое. Но не выходит. Не вышло сегодня. Когда выходит, приятно, все кушают, и от этого хорошо сердечку становится. Когда не выходит… виноватой себя чувствую. Будто подвела, огорчила. От магии так не бывает, поругает учительница, и всё. Домой мне надо, Рун.
- Так расстроилась из-за готовки, что и Рун стал не нужен? - подивился он шутливо.
- Ты нужен. Очень! Но это не моё место, - мягко произнесла Лала. - Мне с тобой хорошо. Даже почти не печалюсь, что… из-за проклятья. Из-за разлуки с мамочкой, папочкой, сестричками, всеми, кто меня любит, кого я люблю.
В её голоске послышались лёгкие тоскливые нотки.
- Да уж. Тебе нельзя готовить, Лала, - усмехнулся Рун. - А то так с подобным настроением пожалуй и меня разлюбишь скоро.
- Ты льстишь себе, мой дорогой. Я и не влюблена в тебя, - с иронией напомнила Лала.
- Говори это себе почаще, может поверишь, - заявил он весело.
- Глупенький какой, совсем от меня голову потерял, - улыбнулась Лала.
- А мы её палочкой-направлялочкой поищем, - проронил Рун.
Лала рассмеялась звонко.
- Люблю, как ты смеёшься, - сказал Рун.
- А я тебя. Люблю.
- Ну вот и признала, - восторжествовал он.
Лала только снова рассмеялась в ответ. На её личике сияла бесконечность счастья. Они посидели немого в тишине. Подлетела крупная стрекоза, повиснув рядом с ними, словно разглядывая своими огромными глазами. Было слышно мерное трещание её крыльев.
- Здравствуй, милая, - ласково обратилась к ней Лала.
Стрекоза покачалась в воздухе из стороны в сторону, затем к изумлению Руна сделала кувырок через голову, снова покачала крыльями, и умчалась. Лала разулыбалась.
- Все-то тебя любят, - подивился Рун.
- Особенно ты, мой заинька, - довольно промолвила Лала.
- Особенно я, - добродушно согласился он, и посмотрел на неё с сожалением. - Идти мне надо, Лала. Быстрее уйду, быстрее ворочусь. Бабуля с тобой побудет, пока карета не придёт.
- Рун, не уходи, - очень мягко попросила Лала с надеждой.
- Прости, любимая, никак нельзя, - посетовал Рун. - Обещал же. Бабуле. Раньше я мясо приносил. Меняли у лесорубов на дрова. Теперь не приношу. Только за деньги. Лучше поберечь и деньги и дрова. До зимы. Я быстро ворочусь. И уж потом весь день не расстанемся. Обещаю.
- Ну ладно, - смирилась Лала.
Они посидели ещё чуть-чуть, и она отстранилась. Рун встал. Лала тоже.
- Только обними меня сразу, как встретимся. Хоть при ком. Обещай мне, что обнимешь, не смутишься, - улыбнулась она. - Прошлый раз было так мило.
- Лала, ну это перебор был. Давай по ситуации как-то, - почти взмолился Рун, вспомнив строй ратников. - Если прямо толпа, то отложим. Ну мы же не для них обнимемся.
- Вот именно, Рун. Мы же не для них. Тогда какая тебе разница, сколько глаз на тебя глядит? - возразила Лала.
- Ну как какая? - с недоумением отозвался он. - Стыдно. Неужели ты вообще не смущаешься?
- Конечно смущаюсь, Рун, - поведала Лала. - Но это же очень хорошее и доброе. Объятья двух, что дороги друг другу. Разве стоит этого стыдиться? Нет. А смущение лишь волнения добавляет, трепетней сердечку, запомнится надолго и в душе останется навек самым тёплым и ярким воспоминанием.
- Ну да, останется, это факт, - признал Рун. - Такое не забудешь. Лала. Ты мне дорога. Но мои чувства… я не хочу их перед всеми раскрывать. Они только тебе. Только для тебя. А так я перед всеми их выставляю. Словно специально напоказ. Зачем? Я не понимаю. Они лишь для тебя. Ни для кого более. Я не хочу делиться ими ни с кем кроме тебя.
- Рун, если ты не понимаешь, как я это тебе объясню? Это вот здесь, - она приложила ладошки к сердцу. - Почему алый цвет алый и почему он красив? Мы не знаем. Но любуемся на зарево заката. Не важно понимать, важно чувствовать. Неужели ты не чувствуешь, что… это прекрасно, не видеть ничего и никого, когда хорошее меж нами есть и хочет проливаться друг на друга в объятьях нежных?
- Ну… да, наверное это прекрасно, - неуверенно кивнул Рун. - Но должны же быть какие-то границы. Они есть у всего.
- И у твоих чувств ко мне? - грустно улыбнулась Лала.
- Сама же говоришь, что не влюблён, - виновато улыбнулся он в ответ. - Ты вот не хочешь жертв мне приносить. А я же хоть сейчас готов… на них пойти. Ни приласкать нельзя, ни прикоснуться толком. Твои границы безграничны, Лала. Они обширнее гораздо, чем мои.
- Ну уж, нашёл чем укорить, - покачала головой Лала чуть растерянно. - Для жертв и ласк сперва надо жениться. Иначе то бесстыдство будет и позор. Для девушки уж точно.
- Я не укоряю, Лала, вовсе нет, - заверил Рун мягко. - Это здорово, что ты такая. Хорошая. Безгрешная. Я лишь хочу сказать, что… мои границы не к тебе имеют отношение. А к другим. Я не хочу других, хочу чтоб ты была лишь рядом. Вот и всё.
- Смотри ты, как выкрутился, - развеселилась Лала. - Ладно, Рун. Раз ты так хочешь, так тому и быть. Не обнимай меня при встрече, коли смутишься или будет слишком людно. Я потерплю.
- Спасибо, Лала! - безмерно обрадовался Рун. - Ты не переживай, навряд ли снова нам перед толпой устроят встречу. А при бароне я насмелюсь. Правда.
- Мой герой, - с нежной иронией промолвила Лала. - Иди уж. За хворостом своим.
Они глядели друг другу в глаза. И было в её взгляде столько тепла, и доброты, и ласки. Он не выдержал, шагнул к ней и обнял на прощанье. Она лишь вздохнула. Он отступил:
- До свидания, невеста моя славная.
- До встречи, жених мой ненаглядный, - одарила Лала его прощальной радушной улыбкой.
*****
Для того чтобы собирать хворост надо углубляться в лес. Чем ближе к деревне, тем труднее его найти. Народ-то не сидит на месте. Парни и мужики редко его ищут, всё же силушка есть и на какую-то иную более важную работу, а вот ребятня, девицы да старики хаживают за ним. Огонь-то всем нужен. Девицы и дети далеко за ним не идут по причинам безопасности, чтобы животное не напало или человек злой не обидел. Старики шарятся везде, куда ноги добредут. Парень, ежели всё же отправился, получается вне конкуренции, только надо уходить подальше вглубь. Рун быстро миновал прилесок, не утруждаясь в нём поисками. И оказавшись в лесу, сразу пошёл дальше. Лучше потратить лишние минут десять на ходьбу, чем лазать по местам, где до тебя уж лазало немало других охотников за сухими ветками. То, что была гроза ночью, и хорошо и плохо. В грозу всегда ветер, новых веток должно было нападать. Только вот они теперь не совсем сухие. Но это не беда, просохнут, главное принести. Всё бабуля меньше будет пенять, что не помогает. Рун шёл, а у него перед глазами так и стояла Лала. Он улыбался, но почему-то как будто болело слегка внутри. На сердце. Он этого не замечал, не осознавал, просто воспринимал ноткой грусти от расставания. Которое закончится уж скоро. Лишь он вернётся. Это ненадолго. Их разлука. И всё же эта нотка на него влияла. Вызывала внутреннее беспокойство. И наконец он отчётливо осознал и её, и её причину. А Лала-то ведь грустная была. Прощались, улыбаясь, но если присмотреться к её образу. Оттенок лёгкой печали присутствовал в глазах её чудесных. И не из-за расставанья. Она вовсе не приняла его сторону в вопросе об объятьях при народе, в чём он убедил себя. Она уступила. Потому что добрая. Но ей было грустно. Он её обидел так или иначе. Пусть не слишком, но всё-таки обидел.
Рун расстроился этому своему открытию. Ему нравилось радовать её. А огорчать. Такого он не ожидал от себя. Даже стыдно как будто. Очень. Невинное созданье, столь безобидное и беззащитное. Он призадумался, он прав или неправ. Как будто прав. Ну где тут ошибаться? Чем хорошо прилюдно демонстрировать к друг другу чувства? Зачем так выставлять их напоказ? Быть может у девиц иначе всё. У мужчин… ну или не у всех, лишь у него… Не свойственна мужчинам нежность. Поэтому неловко публично изливать её на кого-то. Словно душу выворачиваешь наружу пред всем миром, открываешь полностью чужим, кто не оценит, не поймёт, лишь плюнет туда при первой же возможности. Для демонстрации сих чувств нужно доверие к тому, кому их демонстрируешь. Большое. Огромное. С открытою душой ты уязвим. Душа ранимая, бронёю не прикроешь. Поэтому оберегать стремится всякий от чужих. Никто не пустит просто так. Ну может, кроме фей, которые всех любят сами, и всеми трепетно любимы. Всем доверяют. Для неё свою любовь демонстрировать так же естественно, как дышать. Для него естественно прямо противоположное. Укрывать любовь ото всех. Несовпадение выходит. И что же делать? Душу обегать надо так или иначе. Он прав, она нет. Просто она не учитывает, кто он, что он другой. Её душа ничуть не пострадает, коль её чувства не увидят люди. А вот ему есть шанс что раны нанесут, когда он примет её сторону в вопросе публичных излияний нежности. Поговорить об этом с ней? Нет, не поймёт, не объяснить такое на словах, не хватит ни красноречия, ни аргументов. Это или чувствуешь, или нет. Она не мужчина, и даже не человек. Ей может не дано почувствовать такое. Но она добрая. Уступила ему. Обиделась чуть-чуть. Он ей компенсирует. Обязательно. Объятьями, хорошими словами. Своими чувствами. Она простит. Оттает. Неизбежно. Потому что любит. Пусть хоть как друга. Но вроде любит. Искренне.