тых минут, сожалею. – Да ничего, я не срежусь на тебя, малыш, – улыбнулась Лала. – Спасибо. Тано сел на край ладошки, стал беспечно побалтывать ножками, глядя на тот берег. – Сколько у меня времени бытия осталось? – поинтересовался он спокойно. – Думаю, с треть часа, – вздохнула Лала. – Целая треть жизни ещё. Неплохо, – порадовался Тано. – Можно, я её здесь доживу? На родине хочу умереть. – Конечно, – всхлипнула Лала. – Да не плач, мам, – попросил её Тано по-доброму. – Я прожил неплохую жизнь. С родителями провёл её. Искал клад, было захватывающе. И хорошо что не нашёл. Так бы не увидел ничего. Не полюбовался бы напоследок на мир. Не поговорил бы с вами. Всё на деньги бы глядел на дурацкие. Зачем они мне? Вот же наваждение. Хорошие были минуты. И сейчас замечательные. Я счастлив. Правда. Жить приятно. Так красиво вокруг. Руну стало очень тоскливо на душе. В голоске Тано столь отчётливо слышалась неутолимая жажда бытия… Вкупе с пониманием неизбежности скорого скорбного финала. Тяжело быть подле того, кто, пусть и мужественно, но готовится к смерти. – Хочешь, у меня тоже посиди на руке, – предложил он грустно. – Ага, пап, – тепло отозвался Тано. Рун подставил ладонь, и Тано перебрался к нему. Сел, свесив ножки. – Хорошо с вами, – искренне промолвил он. – На душе легко. Совсем не страшно умирать. Когда не один. Похороните меня здесь, на родине, ладно? Тут красиво. Птички поют. Кузнечики. Речка шумит успокаивающе. Тут хорошо будет покоиться. – Ладно, – пообещал Рун негромко. Лала снова утёрла слёзки ладошкой. – Между прочим, – сказал Тано благодушно, – часть плоти свежего покойника – прекрасный ингредиент для зелья вызова духов. Усилит всякую магию точно. Не знаю, откуда я это знаю. Но я знаю. Я чувствую. – Я же не некромант какой, чтобы покойных откапывать да их плоть использовать, – с удивлением произнесла Лала. – Так я же умру. Чем не покойник, чем не свеж, – улыбнулся Тано. – Возьмите часть меня, я этого хочу. Мне будет гораздо легче умирать, веря, что клад вы найдёте. Так вы найдёте его наверняка. – Ты не из плоти, малыш, – с участливым сожалением объяснила Лала. – Мне кажется, это не важно в данном случае, – заметил Тано. – Я так не могу, – покачала головой Лала опечалено. – Взять часть тебя, это надругаться над телом. Это… неправильно. – Но я этого хочу. Хочу, чтоб моя жизнь не была напрасной. Возьмите. Пожалуйста! – очень мягко попросил он. Лала молчала. Над берегом повисла трагическая тишина. Рун стало от неё тягостно. – Я сделаю это, Тано, – дал слово он с твёрдостью. – Возьму твою частичку. – Вот спасибо, отец! – обрадовался гномик. – В таких делах лишь на мужчин можно положиться. Личико его совсем просветлело. Он сидел, побалтывая ножками, наслаждаясь летним днём, зрелищем просторов, близостью родных людей. Своим бытием. Кажется, ему действительно было хорошо. – Тано, а хочешь полетать? – ласково предложила Лала. – Я бы тебя могла поднять, покатать по небушку. – А можно?! – воодушевился Тано. – Вот это да! Я и не мечтал о таком. Рун передал Тано Лале. Она встала. Рун тоже. Она одарила его добрым доверчивым взглядом. – Ты уж, Рун, не смотри вверх пока, ладно? – Ну конечно, – кивнул он. – Не в первый раз поди взлетаешь при мне. Не посмотрю ни за что. Лала улыбнулась ему благодарно. – Прощай, отец, – тепло сказал Тано. – Было приятно быть здесь с тобой. С вами. – Прощай, Тано, – тоже с теплотой ответил Рун. – Ты удивительный. Я рад, что узнал тебя. Он отвернулся к речке, сел наземь, стал смотреть на воду. Услышал удаляющийся шелест крыльев. И затем остался один на один с природой и своими мыслями. Похороны состоялись уже через пол часа. Лала плакала. Рун выкопал ножом на лужку ямку, положил туда куколку, взяв от неё одну веточку-ручку. Сотворил над могилкой знак упокоения. Закопал. Сходил за прутиком, поставил над холмиком три небольших его кусочка, символизирующих трёх идолов. Снова сделал знак упокоения. Поднялся с колен, сделал третий раз знак упокоения. Вид у него был мрачный. – Покойся с миром, Тано, – произнёс он со вздохом. – Ты был необыкновенным. И кажется хорошим. Мне жаль, что тебя больше нет. Лала сложила молитвенно ручки, закрыла глазки и стояла так, шевеля губами, неслышно произнося что-то. Через минутку она закончила, в очередной раз отёрла слёзы кулачком. Подошла к Руну. Он обнял её. – Лала, это какой-то перебор, – проговорил он расстроено. – Словно сына похоронили. Это ненормально как-то. И ведь не скажешь, что всё игра, не отмахнёшься. Оно хотело жить, и оно умерло. Тано хотел жить. Очень. Гадко как-то. Получилось. – Не знаю, Рун. Что-то не так вышло, – печально молвила Лала. – Слишком много души вдохнулось. В Тано. Опыта не хватает мне. Магия дело сложное и ответственное. Чуть ошибёшься, вместо добра сотворишь зло. Или причина в том, что я уже взрослая. Маленькие феи-девочки делают весёлых куколок, детской радостью наполненных, которым и в голову не придёт предаваться размышлениям о жизни и смерти, а у взрослых девушек может и должны выходить куколки, зрелые думы и чувства имеющие. Всему своё время. Больше я никогда не стану оживлять куколок. Это жестоко. Или надо только куколок зверюшек оживлять. Кто не осознаёт себя и потому не переживает. Или куколок-куколок, кто всё равно остаётся куколкой, когда оживёт. Гномиков точно не стану больше. – Но он рад был побыть живым. Тано. Ты не права, – заметил Рун. – Нет, – не согласилась Лала. – Нельзя давать столь краткую жизнь тому, кто так жаждет бытия. Жестоко это. – Пойдём домой, Лала, – попросил Рун тихо. – Что-то устал я сегодня. – Пойдём, родной, – прошептала она.