— Вот уж не верю!
— Дети, идите уже, мне прибраться надо, — поторопила их бабуля беззлобно. — Только не шалите там.
— Феи не шалят с мужчинами, бабушка Ида, — заверила её Лала с сияющим личиком.
— Так и надо, — одобрительно отозвалась старушка.
Рун с Лалой вышли в огород. Небо наполовину было в облаках. Начинало понемногу смеркаться.
— Вот мы и снова вернулись к тебе, лавочка моя дорогая! — радушно проговорила Лала. — Прямо родная уже. Жду не дождусь каждый раз, когда на тебе окажемся.
Но сесть Рун ей не дал. Обхватил руками и прижал к себе.
— Ой! — сказала она довольно. — Пылкий ты сегодня, ох и пылкий. Мой кавалер. Держи меня только.
Они смотрели друг другу в глаза с теплотой.
— Почему мы так счастливы, Рун? — тихо спросила Лала голоском, исполненным радостью бытия.
— Ну ты-то понятно почему, — усмехнулся он.
— И почему же?
— Потому что влюблена в меня без памяти.
Колокольчик Лалиного смеха наполнил воздух своими нежными переливами.
— А ты почему? — полюбопытствовала она шутливо.
— А я, потому что человек объятий. Обнимешь меня, тут мне и хорошо становится, — пояснил он с серьёзным лицом.
Лала снова фыркнула от смеха.
— Нет, — возразила она. — Потому что я красавица. Поэтому.
— Ну, может быть.
Они смотрели и смотрели друг на друга.
— Рун давай сегодня подольше не ложиться. Наскучалась, — попросила Лала нежно.
— Давай, — согласился он.
— Только всё же надо на лавочку сесть. А то ножки дрожат.
К сожалению не всегда желания совпадают с возможностями. Лалу, как и вчера, очень быстро разморило от счастья, ну и от накатившей усталости тоже. Она прямо засыпала. Руну пришлось проводить её до лежанки, хоть она и пыталась противиться. Но всё же сдалась. Улеглась на свою перинку. Он взял её за ручку, она улыбнулась сонно:
— Какой чудесный был сегодня день. А завтра будет… замечательный. Песенки слушать. В город поедем. Очень замечательный. Правда же, Рун?
— С тобой, моё солнышко, все мои дни замечательные, — ласково поведал он.
Лала засияла улыбкой ещё ярче. Так и заснула, сияя. Почти мгновенно. Рун посидел подле ещё немного, и с сожалением отпустил её ручку. Она была в такой позе, что не удержать, когда сам ляжешь. Свет её улыбки начал медленно угасать. Угасал, угасал, и угас совсем, сменившись на спокойное умиротворение.
«Ну ничего», — подумал Рун. — «Завтра снова вспыхнет. Сразу как встанем».
Он снял рубаху. Усмехнулся, что опять она не видела его голый торс. Может с утра увидит. Может нет. Ей как будто хотелось увидеть. А ему хотелось делать всё, что ей хочется. Плохого она не пожелает. Он разулыбался, думая о ней. Сам не заметил, как уснул, погружённый в счастливую мечтательность.
На небе горел алым огнём рассвет. Стояло дивное утро. Они спали вместе. Снова в лесу. Почему-то совсем не чувствовалось магии. И счастья от неё. Но было всё равно очень приятно сердечку. Так хорошо. В объятьях почивать.
— Рун. Ты не спишь? — позвала она тихонько с нежностью.
— Нет, дорогая Лала, — ответил он, открыв глаза.
В его светлых зрачках отражалась любовь. «Он же не может меня любить», — продумала Лала. Но мысль эта сразу ушла от неё, как что-то неважное мимолётное. Им было хорошо. Сердечко пело. «Да от чего же ты поёшь, глупенькое»? — улыбнулась про себя Лала в весёлом удивлении. Но и это было неважно. Важно, что оно пело, даря чудесные счастливые мгновения.
— Заря прекрасна, — с восхищением произнёс Рун звучным голосом.
— Да, очень, — отозвалась она, разделяя его восторг.
— Но ещё прекрасней ты. Любовь моя, — продолжил он. Да так… трепетно и проникновенно. Что прямо согрел её сильнее ярких утренних солнечных лучиков.
— Что это с тобой сегодня? — порадовалась она.
— Я счастлив от тебя. Вот что, — заявил он с интонациями рыцаря-поэта, декламирующего стих возлюбленной даме. — Твоё лицо, твоя улыбка, твои крыла, твой гибкий стан. Всё совершенством переполнено. За что даровано мне небом наслажденье? Тобою любоваться. В свете дня, в ночи. Прижать тебя к себе, даря своё тепло, и нежность, и любовь, и ласку. Это блаженство, быть с тобой, смотреть в твои глаза, как в океаны безмерной бесконечной красоты. Ты жизнь моя, ты рай мой, ты…
Он вдруг замолчал, а затем сказал уже без всяких поэтических изысков, но столь искренне и душевно. Аж растрогал:
— Я очень люблю тебя, Лала.
— Я тоже тебя очень-очень люблю. Но только как друга, — с бесконечной приязнью мягко объяснила она.