— Милая, ты не ешь это, если не нравится, ешь что хочешь, — ободряюще посмотрел на неё Рун. — У нас вон сколько всего: и сыры, и мёд, и булки, и хлеб, и… чего только нет. Заботятся о тебе люди, и дарят и дарят.
— Мне нравится, — возразила Лала.
— Это заметно, — усмехнулся Рун. — После баронских яств наверное тяжело есть подобное? Прости.
— Не тяжело, — буркнула она. — Просто. Стыдно. Я кажется испортила это кушанье. Что-то не получилось. Думала, это не сложно. А оно…
— А как ты его испортила? Ты над ним колдовала? — с хитрецой на физиономии поинтересовался Рун.
— Н… нет, — улыбнулась Лала лукаво.
— Ну, значит ты тут и ни при чём.
— Невкусно, дочка? — опечалилась старушка. — Я старалась. Вроде ничего.
— Очень вкусно, бабушка Ида, — Лала героически продолжила трапезу.
— Может нам всё же выкидывать лишнее, бабуль? — предложил Рун. — Ну много же, нам не осилить, свиней нет, чтобы скармливать. А то так и будем каждый день надсажаться бурдой. При том что у нас столько отличной еды.
— Нельзя добрую пищу выкидывать сынок. Грех это, — покачала головой старушка. — Пища это святое. Я вот в детстве хлебнула голода. И кору ела с деревьев, и листики. И букашек. И землю. Многие помёрли тогда.
Она вздохнула. Лала с бесконечным сочувствием поглядела на неё, и с ещё большей стойкостью отправила очередную ложку бурды в ротик.
— Ну, сейчас-то не голод поди, — заметил Рун спокойно.
— Привередлив ты стал, внучок, после баронских угощений, я смотрю, — улыбнулась бабуля.
— Ага, даже слуги в замке удивлялись, насколько я привередлив, — с юмором отозвался Рун. — Сегодня опять наемся яств чудесных. Прям предвкушаю.
Вскоре завтрак был окончен. Рун с Лалой снова отправились на свою любимую лавочку около избы. Весело щебетали птички, радуясь новому дню, летали пчёлки, в воздухе стояла свежесть, доносилось мычание коров и похрюкивание, периодически кричали своё «кукареку» петухи. Обычное безмятежное деревенское утро.
— Ну что, Лала, привыкла быть сельской девушкой? — спросил Рун тихо.
— Не знаю, милый. Жизнь хорошая. Здесь. Но как будто не моя. Странно всё же, — призналась она умиротворённо, расслабившись в его объятьях. — Я в городе жила. Училась магии. Теперь учусь варить. Вроде бы дело нехитрое. Но не выходит. Не вышло сегодня. Когда выходит, приятно, все кушают, и от этого хорошо сердечку становится. Когда не выходит… виноватой себя чувствую. Будто подвела, огорчила. От магии так не бывает, поругает учительница, и всё. Домой мне надо, Рун.
— Так расстроилась из-за готовки, что и Рун стал не нужен? — подивился он шутливо.
— Ты нужен. Очень! Но это не моё место, — мягко произнесла Лала. — Мне с тобой хорошо. Даже почти не печалюсь, что… из-за проклятья. Из-за разлуки с мамочкой, папочкой, сестричками, всеми, кто меня любит, кого я люблю.
В её голоске послышались лёгкие тоскливые нотки.
— Да уж. Тебе нельзя готовить, Лала, — усмехнулся Рун. — А то так с подобным настроением пожалуй и меня разлюбишь скоро.
— Ты льстишь себе, мой дорогой. Я и не влюблена в тебя, — с иронией напомнила Лала.
— Говори это себе почаще, может поверишь, — заявил он весело.
— Глупенький какой, совсем от меня голову потерял, — улыбнулась Лала.
— А мы её палочкой-направлялочкой поищем, — проронил Рун.
Лала рассмеялась звонко.
— Люблю, как ты смеёшься, — сказал Рун.
— А я тебя. Люблю.
— Ну вот и признала, — восторжествовал он.
Лала только снова рассмеялась в ответ. На её личике сияла бесконечность счастья. Они посидели немого в тишине. Подлетела крупная стрекоза, повиснув рядом с ними, словно разглядывая своими огромными глазами. Было слышно мерное трещание её крыльев.
— Здравствуй, милая, — ласково обратилась к ней Лала.
Стрекоза покачалась в воздухе из стороны в сторону, затем к изумлению Руна сделала кувырок через голову, снова покачала крыльями, и умчалась. Лала разулыбалась.
— Все-то тебя любят, — подивился Рун.
— Особенно ты, мой заинька, — довольно промолвила Лала.
— Особенно я, — добродушно согласился он, и посмотрел на неё с сожалением. — Идти мне надо, Лала. Быстрее уйду, быстрее ворочусь. Бабуля с тобой побудет, пока карета не придёт.
— Рун, не уходи, — очень мягко попросила Лала с надеждой.
— Прости, любимая, никак нельзя, — посетовал Рун. — Обещал же. Бабуле. Раньше я мясо приносил. Меняли у лесорубов на дрова. Теперь не приношу. Только за деньги. Лучше поберечь и деньги и дрова. До зимы. Я быстро ворочусь. И уж потом весь день не расстанемся. Обещаю.