— Долго ты, внучок, — посетовала она с некоторым удивлением.
— Да что-то прокопался, — кивнул он.
— Рун, — расстроено молвила старушка. — Люди всё судачат о вас, всё судачат. Много дурного стали про тебя говорить. Мол, фею хитростью заставил своей стать.
— Не ново, — пожал он плечами. — Завидуют. Сами-то поди только и мечтают. Поймать фею. Теперь.
— Говорят, ты её обижал.
Бабушка смотрела на него в растерянности.
— Поссорились разок как-то. По пустяку. Через часок уж помирились, — объяснил Рун. — Пойду я, бабуль.
— Ты её бил, говорят, внучок.
У Руна так и отпала челюсть.
— Бабуля, ты с ума сошла?! — вырвалось у него. — Как ты себе вообще такое представляешь?! А если бы люди говорили, что я тебя бью? Ты бы тоже поверила?! Похоже да. Сказала бы, зачем же ты, внучок, меня колотишь? Хоть не болят бока, да люди-то видали, а значит было. Так что ли?!
— Так всё неправда? — с неуверенностью спросила старушка.
— Она счастлива у нас. С нами. Неужто тебе это не заметно? — с чувством задал встречный вопрос Рун.
— Говорят, что магия влюблённости делает её счастливой, хоть истязай ты её, она будет к тебе стремиться, — не унималась бабушка.
Рун вздохнул.
— Побегу я, бабуль, — произнёс он. — Лала там наверное меня уж потеряла. Выкинь ты из головы эти глупости. Бред это всё. Я её так же часто бью, как и тебя. Я нарадоваться на неё не могу, налюбоваться не в силах. Ни за что я не сделаю ей плохого. И девушек я никогда и пальцем не трогал. И не собираюсь, к твоему сведенью. Кто я по-твоему? Уж ты-то меня знаешь. Я думал. Обидеться бы на тебя, да некогда. Побегу я.
— Прости, сынок, — ответствовала бабуля по-доброму, явно повеселев.
До замка Рун добрался без приключений. Никаких старушек он по дороге не встретил, а если и встретил, то не заметил, слишком уж ум был занят другим. Стражники молча пропустили его через ворота, там к нему сразу подошёл слуга с суровым лицом, велел следовать за ним. Не разговаривал, шагал размерено, не медленно, но и не спешил, Рун клял его про себя, сам-то бежать был готов. Но что поделать. А в мыслях у него лишь было, как сейчас кинется к ней, и прижмёт, и повинится, и скажет… много всего. Много-много. И она возрадуется. Обязательно. Иного не бывает. Она такая. Стыдно было, что обидел. Но был уверен, всё исправит сейчас.
Они оказались в коридоре, где слышались приглушённые звуки лютни и поющего мужского бархатного голоса. Рун с облегчением понял, что всё, пришли. Заволновался. Слуга довёл его до двери, отворил её, пропустил его внутрь. Тут были все: барон, его дети, какая-то полноватая женщина в строгом платье. Менестрель — в сценическом наряде играл на лютне, исполняя чувственную балладу. Ну и конечно Лала. Рун разулыбался, сразу пошёл ей навстречу, без разрешения господ — неслыханная дерзость. Но решился. Лала встала. Почему-то она не улыбалась. Менестрель резко смолк.
— Лала, прости, задержался что-то, — мягко попросил Рун, протягивая к ней руки.
К его полному изумлению она не дала себя обнять. Даже не двинулась навстречу, сохраняя серьёзное выражение личика, а когда он сделал последний шаг, вытянула свою ручку вперёд, как преграду, и не позволила.
— Рун, нам надо поговорить, — промолвила она, глядя на него непривычно спокойно, даже без намёка на её обычное радушие.