Наступал вечер. Покинув своё гнёздышко, я направился в кладовку пани Шебець. Я думал что она закрыта, ан нет. Зимой полки кладовки выгибались от банок с вареньем, маринадов, зелёных помидоров, повидла, от грудинок и колбас, сыров и разнообразной вкуснятины, которая может стоять до весны. Сейчас тут было только несколько банок с солёными огурцами и колечко колбасы на крючке. Не много, но для меня достаточно. Если пани Шебець и спохватится за ними, во всём обвинят дезертиров.
Два года назад эту комнату использовали как квартиру. Тут была небольшая печка, умывальник и стол в углу. В городе было множество таких подвальных помещений, особенно в «зажиточных» домах. У нас тут жил Василий ― наш дворник с женой и ребёнком. Два года тому назад пани Шебець уволила его, подозревая что он крутит «шуры-муры» с её сестрой. Это правда, я сам не один раз был свидетелем, как Ульяна ходила к нему, да и пан Коваль это видел. Хотя к предположению про «шуры-муры» он относился скептически. «Ульяна, ― говорил он, ―старая дева, она бросилась бы наутёк, если бы мужчина хоть пальцем до неё дотронулся».
Ульяна была немного чудаковатой. Иногда у неё целую ночь горел свет, а днём она и на глаза не показывалась. Могла уехать на несколько недель, никому не сказав куда и зачем. Но ко мне она относилась хорошо. Два месяца назад мы случайно встретились на улице и несколько кварталов шли вместе. Она расспрашивала, какие предметы я изучаю, что думаю про своих учителей. Оказалось, что она почему-то считает пана Коваля моим отцом и для неё было полной неожиданностью, что он всего лишь мой опекун. За время нашей беседы она ни разу не улыбнулась. Лицо было напряженным, постоянно озиралась, словно хотела убедиться, что за нами никто не следит. Когда мы вышли на шумную улицу, она пробормотала «фашистская сволочь» ― выражение, которое я раньше не слыхал. Не успел я и рот раскрыть, чтобы спросить что это значит, как она свернула в узкий проулок и исчезла в толпе.
Выйдя из подвального помещения с куском колбасы в кармане, я направился в свою угрюмую комнату. Гляну на настенный календарь — 20 августа 1939 года. Пошёл на веранду, открыл окно и начал рассматривать вчерашнее поле боя в бинокль пана Коваля.
Было подозрительно тихо. Тела убитых солдат лежали также неподвижно, как вчера.
Обгоревший автомобиль не двигался, а мёртвый конь, у которого распухло брюхо, мирно плавал в озере рядом со своим всадником. По другую сторону поля стояла тишина. Вчера на Кульпарковской толпились немецкие танки, будто собирались войти в город. Сейчас она была пуста, разве что какая-то бездомная собака шаталась там, не зная куда деться.
А может немцы вообще ушли? А может они тихонько въехали в город ночью? Эта мысль меня рассмешила. Просто смех берёт, как мгновенно меняется политическая ситуация.
Загадка была решена, когда пани Шебець внезапно появилась на веранде со своими подушками и одеялами под мышками.
― Ну всё! Конец! ―выкрикнула она, увидев меня, а потом добавила: ― Больше никаких убежищ, на добро или на худшее. Наверно, на худшее.
Она глубоко затянулась Plaski, дамской сигаретой, и затяжка за затяжкой рассказала мне, что произошло. Отец Ванды, сказала она, включил свой Blaupunkt, чтобы послушать новости, но Львовская и Варшавская станции молчали. Он настроился на немецкую волну, надеясь услышать, что польская армия уже где-то под Берлином. Но то что он услышал, полностью ошеломило его. Польская армия сдалась. Это повторили на немецком и русском языках. Германия и Россия делят трофеи. Западная часть Польши отходит немцам, а восточная вместе со Львовом ― россиянам. Глаза пани Шебець всматривались куда-то вдаль, когда она добавила:
― Увидим ли мы ещё когда-нибудь пана Коваля?
Теперь понятно, почему на Кульпарковской не было никаких движений. Немцы отступили, освободив место для русских.
«Наша армия ― освободительница трудящихся»
Сталин«Человеку язык дан, чтобы припрятать свои мысли»
ТалейранМИР ГОЛОДНЫХ И РАБОВ
Вернувшись домой, пани Шебець начала командовать мной. Она не позволила бы себе такого, если бы пан Коваль был тут. Я должен был принести уголь из подвала, налить керосин в лампу, подмести веранду, принести воду от общественной колонки. Вечером, устав от неё, я решил спрятаться в своей комнате. Однако, вид учебников, которые покрылись пылью, вынудил меня передумать. Пани Шебець можно было избежать, только уйдя из дома. Почему бы мне не проведать Богдана, подумал я. Он проживал в каких-то полчаса хода от меня, возле школы. Это было опасно, т. к. хотя польская армия и капитулировала, некоторые солдаты, не желая сдаваться в плен, занимались на улицах мародёрством, чтобы добыть гражданскую одежду, продукты и иное добро.