Он приказал нам собрать осколки, а чтобы убедиться что в камере не осталось ни одного кусочка, велел по очереди снять одежду и вывернуть все карманы. Впрочем кусочек стекла с острым концом остался. Один из нас спрятал его во рту.
Осколок стекла был для нас немаловажной ценностью. Это была единственная вещь в камере, которая принадлежала нам. Каждый раз, когда часовой подходил к камере, кто-то прятал это стёклышко в рот. Когда он уходил прочь, мы молча радовались, что перехитрили его. Стекло служило нам и практически ― для шлифования ногтей после обгрызания, для выцарапывания надписей на стенах, для подсчёта дней. Каждый день новая отметка на стене.
Один раз, осматривая стену, мы с Богданом заметили под слоем штукатурки какую-то надпись. Смачивая слюной и отскабливая стеклом известь, мы строка за строкой читали стих:
Мой друг, Скажи мне, почему, Когда горячие и яркие лучи Весеннего солнца, Купают всё живое, Моя печаль бесконечна? А если знаешь ты, То, умоляю, мне скажи: Погладит ли лицо моё Когда-то солнце, Или увяну я, как осенний лист В моей Душной келье?Одной ночью я проснулся и раздумывал, кто бы мог быть автором этих стихов, и вдруг услышал скрежетание входных дверей в корпус. Их открывали раньше, чем обычно. Потом я услыхал шаги часового этажом выше. Вскоре захлопали двери в коридоре, послышались крики: «Auf! Auf! Встать! Heraus!» Странно, всегда до сих пор нас будили первыми и вели в туалет.
По лестнице, что вела на второй этаж, топали подбитые подковами сапоги. Теперь проснулась вся камера и прислушивалась к тому, что происходит. На мгновение наше внимание отвлекло чирикание маленького воробья, который случайно залетел в тюремный двор. Все припали к окну, надеясь увидеть птичку. Однако увидели двух конвоиров, которые куда-то торопились.
Конвоиры сопровождали группу наскоро одетых людей. Некоторые несли небольшие чемоданы, но большинство держало какие-то второпях собранные вещи. Они растерянно топтались на месте. Несмотря на многочисленные команды, они никак не могли выстроиться в три шеренги. Тогда конвоиры принялись выстраивать их кулаками. В сером сумраке рассвета мы видели их лица — затурканные, онемевшие, неподвижные, удивлённые.
Подъехал крытый грузовик и, развернувшись, остановился посреди двора. Через несколько минут появилось авто с откидным верхом. Рядом с водителем сидел S.D. с автоматом на коленях. Автомобиль остановился перед грузовиком.
На ступенях административного здания появилась блондинка. Одета как всегда ― чёрные сапоги, брюки для верховой езды, белый свитер с высоким воротником. Нагайку держала, как держат цветы. Она медленно спускалась вниз с доберманом на поводке ― это напоминало мне сцену из какой-то оперы.
В сопровождении двух конвоиров она пересчитала заключенных ― тридцать шесть. Потом приказала положить на землю всё, что они держали в руках, снять пальто, пиджаки, обувь. Выполнили. Однако, когда она приказала мужчинам снять рубашки и штаны, а женщинам ― платья, никто и с места не сдвинулся.
Блондинка аж побагровела от злости. Один из конвоиров заорал: «Снять одежду, verfluchte Juden![28]» Она спустила добермана. Скоро все тридцать шест стояли в одном белье. Затем им приказали стать в очередь сзади грузовика.
Один за одним они залазили в кузов. Их рассадили в четыре ряда, колени приказали подтянуть, а ноги расставить. Но в последнем ряду ноги торчали наружу. Конвоир затолкал их внутрь и затянул брезент. Мои ладони покрылись холодным потом при мысли, что таким может быть и моё будущее.
Подъехал ещё один легковой автомобиль с тремя S.D. и остановился позади грузовика. Они перебросились несколькими словами с блондинкой. Снова проверили, или хорошо закрыт брезент грузовика. Глухой скрежет металлических ворот засвидетельствовал, что их открыли. Короткий свист. Процессия исчезла за углом здания.
МЫ СЛЕДУЮЩИЕ?
Мрачную тишину камеры нарушали только траурные вопли Степана, нашего сокамерника. «Господи, помилуй» как раз отвечало ситуации, потому что относительно судьбы евреев никто не питал никаких иллюзий. Именно Степану было к лицу распевать эту молитву, потому что перед тем, как вступить в Организацию, он изучал богословие. Однако когда он начал служить панихиду, горестно голося «Господи, спаси наши души!», мы испугались за его рассудок. Но он настоял на своём, говоря, что после нашей казни не будет кому отслужить панихиду, то почему бы это не сделать заранее, пока все ещё живы.
В тот день мы перестукивались до поздней ночи. Поскольку десятая и одиннадцатая камеры выходили окнами во двор, то они тоже видели как вывозили евреев. Каждого из нас волновал только один вопрос: «Мы ли следующие?»