Мы приехали около полуночи. Во время пути автобус остановился только один раз в чистом поле, чтобы мы помочились (естественно, под надзором конвоира). Прибыв в центр города, мы могли только догадываться, что этот город ― Краков. На улицах темень, хоть глаза выколи ― электричества не было. Единственным источником невесёлого света были фары нашего автобуса. Мы долго кружили по улицам, так что я подумал, что водитель не знает города. Наконец мы въехали на улицу, ведущую на подъём. Вскоре повернули налево, проехали пол квартала и остановились. Фары автобуса выхватили из тьмы стальные ворота с узкими дверьми сбоку.
Водитель посигналил и вскоре мы очутились во дворе перед зданием. Вход освещала единственная электрическая лампочка.
Когда мы выстроились в три шеренги, появился начальник тюрьмы. Узнав, что мы украинцы, он удивился: «Что вы тут делаете? Разве украинцы не друзья немцев? Тут в Монтелюпе у нас только поляки». Так мы впервые услышали название тюрьмы.
Его удивило, что среди нас было много людей с высшим образованием: два доктора, один студент-медик, бывший преподаватель геополитики из Берлинского университета и другие. Услышав, что мы с Богданом гимназисты, он подошёл ближе и спросил, как мы, такие молодые, оказались тут. Богдан, который лучше меня говорил по-немецки, ответил, что ошибочно. Я кивнул головой в знак согласия.
Сначала он хотел нас развести в разные камеры, но затем принял решение разместить всех в «только что продезинфицированной» камере № 59 на третьем, верхнем этаже. Узнав, что со вчерашнего дня мы ничего не ели и не пили, он пообещал дать распоряжение, чтобы тюремный повар, несмотря на позднее время, что-нибудь приготовил. А тем временем мы должны были пройти процедуру «регистрации».
Теперь нами занимались два конвоира. Они привели нас в хорошо освещённую подвальную комнату и приказали раздеться. Нашу одежду возьмут на дезинфекцию и вернут через день-два. Вскоре появилось три человека в тюремной форме, каждый с машинкой для стрижки волос. Они обкорнали нам головы, лицо, под мышками и пах.
Все три «парикмахера» были поляками. Один из них, бывший студент-медик, был официальным тюремным врачом. Он предостерёг, чтобы мы не вздумали болеть, потому что никаких лекарств нет, даже аспирина, а если бы дошло до операции, которые он, между прочим, в жизни не делал, то ему бы пришлось воспользоваться кухонным ножом. Он сказал это так забавно, что все засмеялись. Это впервые мы смеялись в Монтелюпе.
Затем был душ. Мы шли тускло освещённым коридором. Наконец конвойный открыл дверь какой-то тёмной комнаты и приказал нам войти. Я зашёл последним. Дверь за мной закрылась, нас поглотила сплошная тьма и вонь, как от тухлых яиц. Я почувствовал этот запах ещё когда мы шли по коридору, а теперь он раздирал мне ноздри и горло. Вдруг в сопровождении сильного кахканья на нас полились потоки ледяной воды. Мы закричали. Подали горячую воду. Комната наполнилась горячим паром. Перемешиваясь с паром вонь становилась гуще, пронзительнее, нестерпимее, удушающей. Я слышал, как другие кашляли и фыркали. Меня охватил странный страх. Я вспомнил, как когда-то двенадцатилетним мальчишкой я был на Пасхальном богослужении в соборе св. Юра. Смесь дыма свечек, кадила и человеческого пота разъедали мои лёгкие. Я начал задыхаться. Вдруг у меня потемнело в глазах, колени обмякли и я начал терять сознание. К счастью пан Коваль подхватил меня и вынес на свежий воздух. Теперь я чувствовал себя так же. Задыхаясь, я схватился за ручку дверей. Они были не закрыты. Все выбежали.
А «доктор» аж схватился за бока: «Работает безотказно. Газовая камера ― вот как мы её называем». Он объяснил, что душевую используют также для дезинфекции газом одежды. Даже если бы комнату должным образом проветривали, а этого никогда не делали, газ всё равно въелся бы в потолок и стены. Пар вытягивал его, усиливал, мешал дышать. «Кое-кто и душится с испуга», ― подумав, добавил он.
Каждому дали тонкую льняную холстину вместо полотенца. Теперь нас голых и вроде бы чистых надзиратели повели на третий этаж. Этажи были отгорожены от лестниц стальными решётками, которые необходимо было каждый раз открывать, когда их проходили.
Наконец мы в камере № 59 ― большой, длинной, узкой, с деревянным полом и тремя большими, зарешёченными окнами, забитыми снаружи досками. Две кучи соломенных матрасов и одеял радовали наш глаз после бетонного пола Лонцьки. Надзиратели выделили по одному матрасу и одеялу на двоих. Я разделил спальное место с Богданом. Поскольку нас было нечётное количество ― тридцать три, один из нас имел в своём распоряжении целый матрас. Это был бывший преподаватель берлинского университета, доктор Кордуба, которого комендант тюрьмы назначил старшим по камере.