― Сколько тебе лет?
― Во время ареста было пятнадцать с половиной.
― Ты ходил в школу?
― Да, в среднюю школу во Львове.
― Каким ты был учеником?
Я не собирался изображать из себя скромнягу:
― Одним из лучших.
Теперь я снова чувствовал себя уверенно. Не ожидая следующего вопроса, я рассказал, что хорошо знаю математику и физику, но больше всего люблю немецкую литературу, знаю на память стихи Гёте и Шиллера.
― Знаешь стихи Гёте и Шиллера…― сказал он задумчиво, и явно, заинтересованно. ― Какие именно стихи Шиллера ты знаешь?
― «Рукавичку», ― ответил я и начал декламировать.
Какое представление! Комнату заполнил мой глубокий голос. Я имел склонность к декламированию стихов. В школе меня часто просили читать стихи из-за моего голоса.
Я вёл рассказ о даме, которая кинула свою рукавичку в львиное логово и велела рыцарю доказать свою любовь ― принести эту рукавичку. Он пошёл, доказал и отдал свою жизнь.
Оваций не было ― когда я закончил, господствовала глубокая тишина. Я надеялся, что следователь отпустит меня. Собственно, я был уверен в этом, когда заметил, что он кивнул и подморгнул гестаповцу. Я думал, что это сигнал забрать меня в Монтелюпу. Впервые после ареста я гордился собой и был обязан этому своему таланту чтеца. Я уже почти встал со стула, чтобы идти, но подумав, решил подождать решения следователя.
Тем временем ко мне подошёл гестаповец. Остановился в пару шагах левее от меня. Я почувствовал на себе его взгляд. Я искоса взглянул на него. Он презрительно смотрел на меня. Наступила невыносимая тишина. Но вот он её нарушил. Говорил лукаво и ехидно.
― Ты врождённый врун! Встать, когда я с тобой разговариваю ― заорал он.
Я вскочил на ноги.
Он так долго смотрел мне в глаза, что я аж задрожал.
― Богдан сознался! Почему ты отрицаешь?!
― Мне не в чем признаваться…
Он не дал мне окончить. Дал пощёчину по левой щеке, по правой, а потом врезал кулаком в лоб, почти свалив меня с ног.
― Что ты теперь скажешь? ― выплюнул он, держа наготове руку для нового удара.
Я молчал, ещё растерянный от ударов, но к удивлению, осознающий, что должен и сопротивляться.
― Что скажешь? ― снова спросил он. Он снова хотел меня ударить, но я отклонился и закричал со всех сил:
― Мне не в чем признаваться! Я не виноват!
Сам себе удивляясь, я ожидал наихудшего. В тишине, которая охватила теперь комнату, я чувствовал быстрое биение своего сердца.
Следователь встал из-за стола и что-то сказал гестаповцу, я не понял что именно. Гестаповец вышел.
Следователь пригласил меня сесть. Углом рубашки я вытер кровь со лба. Перстень гестаповца рассек мне кожу над бровью.
Следователь, как мне показалось, сочувственно поглядел на меня. А может это было только игра моего воображения? Он расспрашивал меня о школе, о моей семье. Как называлась моя школа? Есть ли у меня братья и сёстры? Где жили мои родители? Чем они занимались? Спокойно записывал мои ответы, а потом сказал: «Попробуй Kremschnitte» ―по-немецки «Наполеон».
БУКЕТ РОЗ
Октябрь 1942 года был не по сезону холодным. Сквозь щель в доске мы видели густые туманы над крышами, один раз даже игриво кружащиеся снежинки. Люди на вокзале были одеты по-зимнему. Нищий возле входа на вокзал был похож на кучу лохмотьев. Просиживать целый день на деревянном ящике, на холоде и сквозняках было нелегко, но я ему завидовал и с удовольствием бы присоединился к нему.
В нашей камере тоже было холодно, холоднее чем в прошлом году зимой. Тюрьму отапливали только один час утром. Некоторые допускали, что война продолжается до сих пор и немцам необходимы запасы топлива для армии. Однако, по крайней мере, нам разрешали пользоваться одеялами. Завёрнутые в них, мы были похожи на каких-то двухголовых чудовищ, потому что одно одеяло было на двоих. Из-за холода у нас было меньше лекций и больше физических упражнений. Мы ходили шеренгой: десять шагов вперёд, десять назад ― больше нам не позволяли размеры камеры.
Недавно мы пережили ещё одно нашествие вшей. Наверно из-за холода их привлекало тепло наших тел. А может по другим причинам. Мы больше не получали дополнительную порцию хлеба, и поэтому не было стимула уничтожать их, как раньше. Нашу одежду чаще забирали в вошебойку, но вши, скорее всего, приобрели иммунитет. После каждой обработки одежды они разве что быстрее размножались.
К тому же, у нас появились «розы» ― на груди некоторых из нас высыпали красные пятна, похожие на маленькие розы. Через два дня во время переклички старший в камере доложил надзирателю: «Камера № 59; пятьдесят четыре заключённых, присутствуют все, девять больных, не могут стоять в строю».