Таких табличек в городе было очень много. Рестораны, кинотеатры, кафе, вагоны первого класса, залы ожидания на вокзалах, Оперный театр ― были тоже только для немцев. Для нас были доступны разве что грязные, мерзкие заведения и обгаженные общественные туалеты.
Большинство пассажиров моего отсека вышли раньше меня. Я представлял, как удивится пан Коваль, увидев меня. Прошло три месяца, как я вернулся из Монтелюпы. Отрасли волосы, а лицо стало гладким и румяным. Пан Коваль был рассудительным человеком, поэтому я был уверен, что он не будет меня упрекать в том, что я присоединился к походным группам полтора года назад. Это мне в нём нравилось. Я никогда не слышал, чтобы он оплакивал прошлое. Он жил сегодняшним днём. А после того, как Сенатор рассказал мне, что пан Коваль занимал высокую должность в организации, я начал лучше понимать, почему мелочи, которыми перенимается большинство людей, его не волновали.
Вот и дом пани Шебець. Для меня это дом, для неё ― это вилла. Описывая кому-нибудь его, она всегда говорила «вилла начала столетия». С обоих сторон его окружали кусты сирени, которая начала распускаться.
Я открыл металлическую калитку и вошёл. Перед тем как постучать в дверь веранды, я посмотрел на свои часы Tissot, которые недавно купил на чёрном рынке. Было около семи с небольшим часов вечера ― как раз время для посещения. Я подумал, что пан Коваль как раз закончил ужинать, а пани Шебець моет посуду на кухне. Так я смогу избежать её и сразу встречусь с паном Ковалем.
Я постучал и подождал.
Наверно слишком тихо. Постучал сильнее. Никакого результата. Потрогал за ручку ― закрыто. Постучал снова. Подождал. Начал неуверенно себя чувствовать, но желания уйти не было. Что они ― оглохли? А может они вдвоём в кровати?
Наконец я увидел пани Шебець ― она выглядывала из кухни. Узнала меня.
― Добрый вечер, пани Шебець.
― Что за неожиданность. Неплохо выглядишь и прилично одет. Где ты пропадал всё это время?
С тех пор, когда я её видел, она сильно постарела. Лицо было такое же безликое, как и волосы. В руках было кухонное полотенце. Я пропустил вопрос мимо ушей, потому что знал, что это или дань вежливости, или ей просто не с кем было почесать языком.
― Поговорим завтра, пани Шебець, а сейчас я хочу увидеться с паном Ковалем, ― ответил я и постучал в его дверь. Тишина. Хотел ещё постучать, но услышал голос пани Шебець:
― Твоего отца нет.
Может мне послышалось.
― Что вы сказали, пани Шебець?
― Говорю, что твоего отца нет.
Она что, с ума сошла? Мой отец умер три года назад, и она об этом знала.
― Где пан Коваль? ― резко спросил я.
― Пана Коваля, то есть твоего отца, уже давно нет, ― ответила она.
― Хватит пани Шебець, я не имею настроения шутить.
Равнодушие пана Коваля к любовным чувствам пани Шебець, так оказало на неё влияние, что она выдумала какую-то басню, почему он не может на ней жениться. Мне всегда казалось, что она считает виноватым меня в том, что пан Коваль не хочет брать её в жёны.
Словно не веря, пани Шебець пристально взглянула на меня увеличенными через пенсне глазами.
― Разве ты не знал? ― сказала он с нотками жалости ко мне.
― Чего не знал? ― отрубил я.
― Что он твой отец. Все знали, что ты ― его сын.
― Я? Вы что… Неужели? Пан Коваль ― мой отец? Но…
Я не окончил предложение. Я хотел сказать: «Но мне бы рассказала мама», ― но одновременно меня взяли сомнения.
― У меня есть ключи от его квартиры, можешь жить там, сколько угодно. Твоя кровать такая же, как и всегда. Твой отец был уверен, что однажды ты вернёшься.
― Нет, спасибо, я не останусь.
― Разве тебе не интересно, куда делся твой отец?
― Мой отец умер три года назад, и вы это знаете, пани Шебець.
С этим я и ушёл прочь.
Я не хотел ей верить. Такая возможность была бы очень обидной и противоречивой. Если это правда, то все мои близкие выдавали себя за других. Тогда надо пересмотреть все родственные связи. К тому же, признать это ― означает признать ложь, предательство. Поэтому я решил придерживаться старого ― моего отца звали Андреем, и он умер три года назад.