— Так не бывает.
— Бывает, бывает! — Оля почти плачет. — Им много деток надо.
Взрослые смеются.
— Да ладно, — утешает Михейша, вгрызаясь в крыло. — Попроси лошадёву ногу… с копытом и подковой — быстрее добежишь.
— Правда, добегу?
— Правда — правда!
— Михайло! Опять детей заводишь! — раздражается дед и хлопает шлёпанцами об пол так нескучно, будто давит педали заевшего клавесина, — смотри, а то я тебя с твоей «правдой— правдой» по кусочкам разберу!
Михейша обиженно бросает кусок, растопыривает пальцы веером — будто сушит, а сам поглядывает на Олю и Дашу и мелко покачивает руками, будто предназначенно для Оли и Даши: нате вот вам, мол, я не боюсь, а вам от меня сегодня выпадет на орехи.
— А теперь будем ломать вот эту ключичную косточку, и загадывать желания, — предлагает Ленка, усердно оттирая руки об шейную салфетку, — кто будет ломать?
— Я, я, я!
От курочки не осталось ничего; даже доброта её упакована в детские желудки и благополучно забыта.
— Сломаем косточку, а остальное похороним.
Похороны хоть чего — одна из частых детских игр. Дом почти на самом краю жилья, дорога на старое кладбище проходит мимо, и ни одни похороны не остаются без внимания.
— Лучше Хвосту отдадим.
— И поддадим. Собакам куру не дают. Они могут подавиться. — Это опять всезнающий Михейша. — Деда, ну что, идём?
— Всем спасибо за компашку, — говорит дед и шумно поднимается с места. — Кто со мной — одевайтесь теплее. Нагих, хворых и голодных не беру.
ИНТЕРЬЕР, ЭРКЕР, ПАЛЬМА. И ЭКСТЕРЬЕР,
где в поле зрения появляются странные буквы «Ф» и «Ш».
1
— Покушал с ними, читатель? Понюхал только? Ну, извини, друг, в бронь — заявке тебя не было. Ходи голодным в Кабинет: дальше, если желаешь, будем рассматривать интерьер. Стоит того. Не утомил ещё? Ты дама… простите, Вы дама? Мужик? Вау! Тут в начале рассчитано исключительно на сентиментальных дам.
И началась перекличка!
— Костян, и ты тут что ли? — Я! — Эдичка? — А что, ну зашёл на минутку. — Иллиодорыч! — Я! — Борис! — Я! — Пантелеич! — Я! — Годунов? Годунов, твою мать! — Молчание. — Иван Ярославович? — Ну, я. — Порфирьич, Димон, Григорий, Разпутин? — Я! — Трипутин? — Я! — Простопутин? — Я! — Сорокин, Галкин? Мишки… Таньки… и вы тут?
Годунов запоздало: «А чего?»
Григорий недовольно: «Распутников я».
Дашка — худюшка, Жулька — толстушка: «Тут мы!»
Разного вида Иван Иванычи, бесчисленные Артуры и вообще вскользь читающие кавказцы, ищущие жертв будущего национализма: «А что?»
— Всё равно, браво! Медаль вам! Бабло когда вернёте?
Разнокалиберные книги там расставлены по стеллажам. Стеллажи сплошняком идут по галереям. Последние полки упираются в основание шатровых стропил. Галереи занимают весь периметр Кабинета, и только у широченного эркера, будто выпавшая клавиша в момент апофеоза великолепной чёрно — белой музыки, неуважительно разрывают свой органичный массив.
Эркер, смахивающий на парковую ротонду, огранён витыми поярусными колоннками. На капителях ярусов раскрывают клювы и издают потусторонние звуки пернатые муляжи, прикрученные к колоннам тонкой проволокой.
Дотошный декоратор засунул в эркер живую Пальму.
Волосатая — пуще обезьяны — Пальма вылезает из кадки. Когда — то пальма была маленькой, но теперь она в три обхвата детских рук и ежегодно — по весне — пытается вытолкнуть наружу потолок. Культурно себя вести она не умеет. В середине множится на стеблевидные отростки. Ближе к потолку ветки — стебли — листья скрючиваются и начинают расти вниз. В эркере тесный южный курорт. Моря только нет.
Десяток лет позёвывает и поглядывает Пальма в потные стёкла. А там: то ли улица, то ли ободранный променад, то ли прогон для скота… короче, в последней степени немилости рогатый, босоногий, наудачу перспективный штиблетный проспект.
— Проспект? Полноте!
— А вот то — то и оно — то.
Проспектом этот отрезок пути называют не только местные люди: в Михейшином адресе тоже так написано.
Вот и недавний полицейский пример из Петербурга.
— Ксиву (паспорт, значит) молодой человек!
Даёт паспорт. Раз есть паспорт, значит, парень не из деревни: деревенским паспортов не дают.
— Нью — Джорск? Где это?
— Ёкской губернии.
— А — а.
(Не поверил.)
— Тут пишут: Арочный проулок 41А, повернуть и идти вдоль проспекта Бернандини к номеру 127. И почтовый отдел есть? Большой что ли город?
— Да так себе. Обыкновенный.
— В маленьких городах проспектов не бывает. Да и улица не маленькая. 127. Чёрт! Да это как Невский. Больше Гороховой. В Гороховой 79. Ратького — Рожнова дом знаешь?