И что же? Именно в это время, одним из дождливых вечеров, когда, как назло, старших, кроме бабки Авдотьи, дома не было, следовательно, за всей ситуацией трудно было углядеть, где — то совсем рядом, почти что над головами, бабахнул гром. (На следующее утро обнаружили оплавленное место в кресте Алексиевой церкви и «чёртов круг» в том пятачке, куда опущен громоотвод). Дети в тот момент играли кто в «слова — шарады» под предводительством Авдотьи Никифоровны, кто возился с куклами. А кузен Анатолий — картавый, всклокоченный малыш, крепкий и загорелый как сушка, которую он жевал, — раскачивал босой ногой табурет и вспоминал считалку о крыльце и о короле. Он забыл, какой персонаж шёл за сапожником.
— Кагхоль, какхалевич, шапожник… кто, кто!? — крикнул он одновременно со вторым, ещё более мерзким и страшным раскатом.
Но дети, даже не услышав его, закричали, повскакивали с мест, ринулись со страху кто куда.
— Надо окна закрыть! — гаркнул Михейша. Да так полезно и умно крикнул, как его по предмету грозы учили — погоняли отец с матерью, а тут весьма кстати случился экзамен.
— И двери! — присовокупила Ленка. И сказала так пискляво, и так покойно и несоответственно силе беды, будто она — взрослая — сидела в детском кабаке, а тут случилась драка. А она была сильней и спокойней всех. И она просквозила слова через трубочку так спокойно, будто ей абсолютно безразлична вся эта детско— кабацкая паника. Или как будто ей напрочь опостылела бурная, шумная жизнь, И она по законам обычно — драчливого и изредка забавного ковбойского времяпровождения продолжала вместе с не такими уж важными словами выпускать розовые коктейлевые пузыри.
Но было уже поздно. В Ресторан Восточного Вокзала величаво и медленно — как гроб первой категории — вплывал без спросу и приглашения томящийся огненно — красным цветом, колеблющийся и потрескивающий искрами, то ли полупрозрачный и включённый в небесную электросеть Плафон, то ли приличной астраханской величины огненный арбуз.
Народ догадался тут же.
— Это шаровая молния, — прошептала, остановившись, упёршаяся локтями в печь, Оля. И по — взрослому, будто рядом с пожаром, лаконично и по делу заорала: «Люди, беда!»
— Я боюсь, — тут же захныкала Даша. У неё непроизвольно затряслась голова. Чтобы остановить её, она присела на корточки, схватила косички, закрыла ими накрест лицо и застыла в такой позе.
— Мне страшно, — крикнули схватившиеся друг за дружку Оля и кузина Оля — Кузнечик. И так монолитно и враз, будто заранее сговорились, или всю жизнь желали быть сиамскими близняшками.
Упала Толькина табуретка: «Лазыщь!» Упал и завертелся по полу надкусанный Анатолием сухарь. И будто сухарь, а не Толька, заорал благим матом: «Шпашайша, кто может!»
Панику следовало прекращать.
— Слу — ушай маа — ю каа — ман — ду! Играем в… в «застынь на месте — е»! — Это протяжным и неузнаваемым, нарочито безмятежным, словно привычным к катаклизмам боцманским голосом закричала — забурчала бабуля: «Кто не застынет — я не виновата! Всё поняли? Не шевелиться!»
Её незаметно внешне, но мелко потрясывало изнутри. Потрясывало так мерзопакостно, словно она держалась за оголённый провод с не смертельно мощным, но зато ощутимо неприятным электрическим током.
Дети послушно застыли. Они натренированы лучше всех на улице. Игра в «замри на месте» была знакома, а вот с шаровой молнией раньше никто не виделся. Никто не хотел дружбы со страшным и загадочным незнакомцем — нетопырем.
Авдотья, белая как рояль у батюшки Алексия, и подобно Иисусу на Голгофе, стояла почти неподвижно, сначала по швам, потом медленно вытянув в стороны руки. И, похоже, собиралась в случае беды притянуть шар к себе подобно героическому самоубийце громоотводу.
Дети честно играли свою роль. Даша, обе Оли и Анатолий попытались было снова захныкать, но бабка опять тихо цыкнула.