– Все зависит от самого человека. Что заслужил, то и получает. А противиться судьбе бесполезно и даже опасно. Если человек изменяется в лучшую сторону, следом за ним изменяется и его судьба.
– И что же делать, если мне моя судьба не нравится?
– За ум браться. И помни: свою порцию боли ты все равно получишь – от судьбы ли, от близкого человека или от болезни, – всю до капельки выпьешь. Ни один смертный не избавлен от испытаний за грехи свои.
– И что – мы теперь уже никогда отсюда не выберемся?
– Время придет – выберемся.
– А когда оно придет? Я же могу пойти работать, и мы уже не будем такими бедными.
– Лучше быть бедными, чем мертвыми.
– Опять ты про того мистического мужика, – разозлилась Мила. – Да он уже давно забыл про меня.
– Нет, Люсенька. Чует мое сердце – ищет он тебя. Уж и не знаю, зачем ты ему так понадобилась, но явно не для доброго дела. Мой долг охранять тебя, пока жива, пока еще силы есть.
– Да нашел он ее уже! – не удержалась Мила, в которой все кипело от злости на эту глупую старушенцию, не сумевшую уберечь свою Люську, как ни старалась. И теперь она, Мила Миланская, из-за нее и из-за ее сумасшедшей внучки должна отдуваться, пропадая здесь, в этой дремучей тайге?! – Нашел он твою любимую Люську! Нашел! – злобно кричала она на обомлевшую старушку. – И сейчас измывается над ней, как хочет! Как ни старалась ты, бабушка, а проглядела внучку, не уберегла ее, ты это-то хоть понимаешь?!
Мила почувствовала, как закружилась голова, и без сил опустилась на лавку.
– Но почему я-то должна страдать? Почему отняли мою жизнь у меня! Да будьте же вы обе прокляты! Из-за тебя и твоей Люськи вся моя жизнь наперекосяк!
Она злобно взглянула на потерявшую дар речи старушку и прищурилась:
– А ведь твоей ненаглядной Люсеньки, может быть, уже и в живых-то нет. Да кому она нужна, эта деревенская сумасшедшая, чтобы беречь ее и холить? Давно с ней расправились… И я отсюда смотаюсь, как только возможность появится. Даже не надейся, что я здесь останусь заживо гнить, играя роль твоей сумасшедшей Люськи.
Старушка внезапно принялась хватать воздух открытым ртом, затем вдруг, всплеснув руками, схватилась за сердце и кулем повалилась на пол.
«Вот дурища-то, вот дурища! – ругала себя Мила. – Опять я лезу со своей правдой!»
Она склонилась над старушкой, прислушиваясь, бьется ли ее сердце. Страх и ужас, что в любой миг может остаться совсем одна, охватили Милу, и слезы ручьями потекли по щекам. Она принялась легонько трясти старушку за плечи:
– Нет, бабушка, миленькая, ты не можешь оставить меня. Ты же меня любишь. Что я буду без тебя делать? Ведь я сразу умру, если с тобой что случится. Бабушка, родная, ну очнись же, ну прости меня, дуру сумасшедшую! Прости меня! Открой же глаза! Я никогда так больше не буду, правда-правда! Бабушка, очнись же! Ведь это я, твоя Люсенька! Кем захочешь, тем и буду для тебя, только очнись!
Но старушка не подавала признаков жизни. И Мила бросилась на колени перед иконами.
– Господи, помоги! – взмолилась она. – Прости меня, дуру грешную! Никогда больше не буду бабушку расстраивать! Только не допусти, чтобы она умерла! Господи, помоги! – неистово крестилась Мила и вдруг вспомнила, что бабушка иногда клала себе под язык маленькие желтоватые капсулы.
Она метнулась к старушке и достала из ее кармана лекарство, чуть надкусила оболочку капсулы и сунула старушке в рот. Та медленно вздохнула и открыла глаза.
– Бабушка, миленькая моя, единственная! Ну прости меня, дуру сумасшедшую! Ты же знаешь: на дураков грех обижаться. А я – самая настоящая дура! Вот и прости меня, Христа ради! Ты сама говорила, помнишь, что если кто просит Христа ради, ему грех отказывать. Я исправлюсь. Правда-правда! И больше ты от меня никаких глупостей не услышишь. Только живи! – рыдала Мила в голос.
Она обнимала старушку, заглядывала ей в глаза и целовала в бледные щеки. И никого теперь не было на всем белом свете роднее для нее, чем эта чужая бабулька. Впервые в жизни Мила думала не о себе, любимой, а о чужом ей, в сущности, человеке. Наконец-то душа ее начала очищаться, ведь Мила частичку своей любви отдавала вовне.
Старушка открыла глаза, потихоньку приходя в себя. Мила помогла ей подняться и уложила в кровать, заботливо укрыла одеялом.
– Ты поспи. А я тут рядом посижу. Хочешь водички? На, попей. – Мила поднесла к губам старушки чашку с водой, и та немного отпила. – Может, тебе еще что нужно? – суетилась она, но старушка только отрицательно качнула головой.
«Еще один такой выпад с ее стороны, – думала она, печально глядя на единственную кровиночку, – и Люсенька останется совсем одна. Если бы только она осознавала, что никому, кроме меня, не нужна! Дурочка – она и есть дурочка, что с нее взять? Такая уже взрослая и такая еще глупая!»