Бродя по тайге, Алексей все время думал о девушке, не решаясь признать Люсеньку Милой, а Милу Люсенькой. Имело ли это какое-то значение? Конечно, ведь у него к ней серьезные намерения. А потому он должен знать точно, кто перед ним: странная Люсенька, пытающаяся облачиться в чужую красивую шкурку и никак не желающая оставаться самой собою, или Мила со своим несносным и неуживчивым характером, искусственными представлениями о жизни, а потому такая же больная на всю голову, как и Люсенька?
Не может же он выбрать сразу обеих! А если выберет одну из них, а потом окажется, что он ошибся, и это совсем другая? Как бы там ни было, а девушка ему явно нравилась. Может, потому, что нуждалась в его помощи? А мужика, как известно, хлебом не корми, дай только кого-нибудь позащищать. Если уж умудрился спасти, то автоматически появилась и ответственность за нее. Поэтому, как ни крути, а он ее теперь не бросит. Так какая разница, кто она? Главное – ему нравится и нуждается в его помощи.
Если хочешь быть счастливым с женщиной, сделай прежде счастливой ее. Чтобы она ощутила любовь к тебе, сам научись любить, тратя на нее энергию. Но время от времени перетряхивай ее стабильность и терпи, когда она принимается за твою. У них с Милой это уже получается. Нервы, конечно, они еще помотают друг другу. Что ж, настоящая любовь – это не за что-то, а вопреки.
Мила проснулась от прикосновения к лицу чего-то шершавого. Открыв глаза, увидела перед собой огромную зубастую пасть Алтая. Улыбнулась и обняла его лохматую голову. Алексей помог Миле подняться, она прижалась к его груди.
– Прости меня, прости, пожалуйста! Я дура. Самая настоящая дурацкая дура на свете. Я так соскучилась по тебе, что чуть с ума не сошла. Я люблю тебя! Я так люблю тебя, что мне даже страшно становится!
Он обнял девушку и нежно коснулся губами ее губ. Она стояла, прижавшись к нему всем телом, и думала о том, как же сладко быть слабой, беззащитной в объятиях любящего – она в этом почти уверена – и любимого мужчины. А еще – отца ее будущего ребенка… может быть.
– Мне нужно показать тебе что-то очень важное. Пойдем ко мне, – сказал Алексей.
– Я только бабушку проведаю, скажу, что пошла к тебе.
Она забежала в дом и с радостью увидела старушку, хлопочущую у плиты.
– Бабушка, ты как – тебе лучше? – Она подошла к ней и обняла, расцеловала в обе щеки. – Ты уж прости меня, дуру несчастную!
– Да ладно, чего уж там. Иди к нему, ждет же поди. И дай-то Бог счастья вам обоим!
Милу словно ветром сдуло. Старушка какое-то время наблюдала из окошка за удаляющейся парочкой, осеняя их крестным знамением, затем подошла к сундуку и вытащила мешочек с мукой, которую использовала экономно и только в особых случаях, – когда было очень плохо или, наоборот, очень хорошо. Сладкий медово-яблочный пирог, который она собиралась испечь наутро, как раз подходил для столь радостного события, как слияние двух любящих сердец.
Они так долго тянулись друг к другу, проверяя свои чувства и боясь ошибиться, что старушка уже было испугалась, что этого так и не произойдет. Теперь она от души радовалась, что все их сомнения и страхи друг относительно друга оказались напрасными и даже вредными, так как отдаляли минуты счастья.
Наконец-то душа Люсеньки обретет покой и погрузится в счастливую пору любви. И наконец-то Алексей, измученный воспоминаниями о своем прошлом, простит себя и позволит себе стать счастливым, полюбив вновь. И она нисколько не сомневается, что так оно и будет. Дай-то Бог!
Войдя в дом, Мила огляделась. Уютная угловая кухонька с двумя небольшими оконцами была немного просторнее и светлее, чем у них с бабушкой. Возле одного расположился обеденный стол со скамьей, возле другого, выходящего во двор, мольберт. Алексей обнял Милу за плечи и подвел к мольберту. Постоял в нерешительности, затем сдернул рогожку с картины, представляя на суд Милы свое творение.
Взглянув на полотно, Мила так и замерла в оцепенении: на нее огромными глазищами смотрела она сама, стоящая в полный рост среди кустов прекрасных золотисто-желтых роз. Длинные каштановые волосы ласково теребил ветерок, обтекающий ее худенькую фигурку в простеньком платьице. Лицо несколько бледное и усталое, зато глаза сияют радостью и счастьем. Но более всего ее поразило то, что на руках она держала русоголового мальчика лет двух, не больше. Мила даже смутилась, так как малыш смотрел на нее пристально и с таким нескрываемым интересом, точно пытался заглянуть в ее душу. И глаза у него были такие же, как у Милы, – изумрудные.