– Что это? – только и смогла вымолвить она.
– Это мое своеобразное признание тебе в любви. А также не менее своеобразное предложение руки и сердца. Ты будешь моей женой?
– Да, – не раздумывая, ответила Мила и почувствовала, как от счастья закружилась голова.
Первая ночь любви, ночь всепоглощающей нежности и чувственной гармонии. Две одинокие страдающие души нашли друг друга и соединились в союзе для главного – для любви. Никогда прежде душа Милы не была столь трогательной и любвеобильной. И никогда прежде Мила не желала никого и не любила так искренне, так самозабвенно, как желала и любила сейчас Алексея.
Только к обеду следующего дня они смогла разомкнуть объятия, превратившие их в единое целое. Лежали счастливые, улыбающиеся и никак не могли наглядеться друг на друга.
– Скажи, почему на картине у меня каштановые волосы? Ведь я – блондинка.
– Особенное видение художника… У тебя корни каштановые.
– Ах ты хитрец! А я было подумала, что ты нутром чувствуешь, что я другая.
– Я и чувствую. Иначе бы не влюбился. Ты действительно другая. Хотя пустыми иллюзиями, что ты белая и пушистая, я себя не тешу.
Мила насторожилась. И тут же испугалась: сейчас она снова все испортит! Нет, она не смеет так поступать с собой! Если она не хочет пожалеть себя, каковы пределы ее бессердечия по отношению к другим людям, по отношению к любящему ее Алексею?
– Что с тобой? – забеспокоился Алексей. – Тебе плохо? Ты побледнела так, будто увидела призрак.
– Нет, ничего. Все нормально. – Мила приникла к его груди. – Что-то голова закружилась. Наверное, от счастья.
Да, она увидела призрак. Призрак надвигающейся на ее счастье опасности.
– Алеша. – Мила подняла голову и посмотрела в глаза Алексею. – Дай мне слово, что ты никогда и ни при каких обстоятельствах от меня не отступишься. Я заранее прошу у тебя прощения. За все-все, что когда-нибудь натворю. Я, конечно, буду изо всех сил стараться сдерживаться. Но поручиться за свой пока еще жутко скверный характер я сейчас не могу. Пожалуйста, потерпи меня немного. Я исправлюсь, правда!
Алексей разглядывал Милу и думал о том, что если уж он решил взять ее в жены, то теперь не только ей, но и ему придется меняться. Сколько им еще копий предстоит сломать, пока они найдут общий язык.
– Глупенькая ты моя, я же люблю тебя. А ты любишь меня. Так неужели мы с тобой, два любящих сердца, не договоримся?
– Все равно пообещай, – потребовала Мила. – Нет, лучше поклянись!
– Обещаю и клянусь, что никогда от тебя не отступлюсь, что бы ты ни творила и как бы ты себя ни вела! Обещаю и клянусь, что буду любить тебя вечно и бесконечно!
– А теперь обними меня крепко-крепко, поцелуй сладко-сладко!
И снова они утонули в любовной неге, подхваченные водоворотом чувственности и страсти, забыв обо всем на свете. Затем лежали в обнимку, усталые и полусонные, нежно лаская друг друга взглядами.
– Скажи, а почему на картине я такая худая и бледная? Мог бы меня поярче, покрасивее изобразить, ведь это в твоей власти.
– Этим я тебе жизнь спасаю. Если я напишу твой идеальный портрет, ты сначала будешь им любоваться и восторгаться, потом начнешь печалиться, что не в состоянии сохранить красоту и молодость навсегда. И тогда твоя красота будет стремительно увядать, а желание жить – пропадать. Все это я уже однажды проходил в своей жизни. И понял, что нарушения по отношению к будущему являются самыми опасными. Любование молодостью, презрение к старости, сожаление о том, что с возрастом мы теряем красоту, – это не что иное, как недовольство Творцом, Его устройством земного мира, Его творениями. И называется это идолопоклонством.
– А почему розы – желтые?
– Ты у меня ассоциируешься именно с желтой розой – королевой всех роз.
– Значит, ты меня все же считаешь королевой? – хитро прищурилась Мила.
– Считаю. Ты – моя королева.
– А ты – мой король. И я тебя очень-очень люблю!
– Договорились. Только ты чаще вспоминай об этом, хорошо? – Алексей крепко поцеловал Милу. – Порой картина, которую я пишу, начинает спорить со мной, ведет себя своевольно и своенравно, так как не желает воспринимать именно таким мое миропонимание. У нее, видите ли, свой взгляд на мир! Как это тебе нравится? Картина сопротивляется, всячески пытается заставить меня сделать что-то по-другому. Если я не прислушиваюсь к ее «капризам», она становится безжизненной. А если уступаю, образы на картине начинают оживать, двигаться, жить. Поэтому у каждой моей картины свой характер. И как показала практика, картины всегда оказываются правы. Разве на этот раз я ошибся и желтые розы – не самые твои любимые цветы?