— Мне нужно идти, — наконец сказал он. — К Ли… Домой. Пытаться… что-то объяснять. Или молчать. Я ещё не решил.
— Мне тоже нужно… прибраться, — она кивнула в сторону гостиной. — Стереть следы.
Они смотрели друг на друга через пар, поднимающийся от чая.
— Сегодня? — спросил он.
— Не сегодня, — быстро ответила она. — Сегодня… сегодня мне нужно побыть одной. Чтобы это… — она махнула рукой в пространство между ними, — не стало наркотиком. Чтобы мы не начали прятаться в этом от всего остального.
Он кивнул. Она была права. Вчерашняя ночь могла стать ловушкой почище любой помолвки. Соблазнительным побегом, который лишь отсрочит неизбежное.
Он поставил кружку в раковину. Подошёл к ней. Не для поцелуя. Он просто прижал лоб к её виску, закрыв глаза, вдыхая запах её кожи и чая.
— Держись, — прошептал он.
— Ты тоже.
Он вышел из её квартиры. В лифте, который наконец-то починили, его отражение в зеркалах казалось ему чужим. Изменённым. Человек, который идёт навстречу последствиям, уже зная их вкус. Он прикоснулся к губам. Они больше не горели. Они просто помнили.
День шестнадцатый. 15 января. 19:00. Коридор.
Артём возвращался от Лизы. Разговор длился шесть часов. Были слёзы (её), были холодные аргументы (её), было молчание (его). В итоге — временное перемирие. Они не будут «выяснять», пока он «разбирается со своими проблемами». Она дала ему пространство, как дают опасному животному в клетке, не выпуская из поля зрения. Он чувствовал себя иссушенным, пустым.
Он вышел из лифта на свой этаж и увидел её. Катя. Она выносила мусор. Огромный чёрный пакет, почти с ней ростом. Они замерли в длинном, безликом коридоре под люминесцентными лампами.
— Привет, — сказала она, и её голос эхом отозвался в бетонной коробке.
— Привет.
Он подошёл, взял у неё пакет. Он был тяжёлым.
— Что тут? — спросил он.
— Старые журналы. Ненужные бумаги. Остатки еды, — перечислила она. Потом добавила тише: — Скатерть с того стола. На котором мы вчера ужинали. Максим её любил. Теперь не могу на неё смотреть.
Он понял. Она не просто выносила мусор. Она проводила зачистку. Стирала следы старой жизни, чтобы освободить место для… для неизвестности.
Они молча дошли до мусоропровода. Он швырнул пакет в чёрную пасть. Глухой удар внизу стал точкой в каком-то предложении.
— Как ты? — спросила она, прислонившись к стене.
— Как выжатый лимон. Без вкуса и без сока.
— У меня похоже. Только я… как сломанная мясорубка. Всё перемалываю внутри, а наружу ничего не выходит.
Они стояли в холодном, пахнущем средством для мытья полов коридоре, два призрака в декорациях чужой жизни.
— Я сегодня не жалела, — вдруг сказала она, глядя прямо на него. — Даже утром. Даже сейчас. Мне страшно. Мне стыдно. Но не жаль.
— Я знаю, — ответил он. — Потому что я тоже.
Это было их единственное утешение. Их общий грех, который они не считали грехом. Их клятва, данная не перед алтарём, а в кромешной тьме, на краю.
— Завтра? — спросил он.
— Завтра, — кивнула она. — Но не здесь. Не в коридорах и не в квартирах. Гулять. Просто гулять. На улице ещё есть нейтральная территория.
Она развернулась и пошла к своей двери. Он смотрел ей вслед. Её прямая спина, решительный шаг. Она не сломлена. Она в процессе демонтажа. И он, глядя на неё, чувствовал не желание, а уважение. И странную, новую уверенность.
Он тоже пошёл к своей двери. К Лизиной чистотой, выверенной до миллиметра квартире. К своей клетке. Но теперь у него был ключ. Не от её двери. Ключ от понимания, что клетка — не пожизненный приговор. Что у него есть сообщник. И что впереди — ещё двадцать пять дней их личной, тихой, беспощадной революции.
День семнадцатый. 16 января. 10:00. Парк у реки.
Они встретились у входа, как шпионы на явке. Без объятий, без улыбок. Просто кивок, и они пошли по промёрзшей аллее, под низким серым небом. Дул ледяной ветер с реки, заставляя ёжиться. Это было хорошо. Физический дискомфорт отвлекал от внутреннего.
— Лиза написала мне расписание посещения психолога, — сказал Артём, закуривая первую за много лет сигарету. Дым тут же разорвало ветром. — Всё по дням и часам. Первый сеанс — завтра.
— Максим заказал нового свадебного планировщика. Более жёсткого, — ответила Катя, кутаясь в шарф. — Чтобы «не было эмоциональных срывов». Он считает, что мне нужен надсмотрщик, а не муж.
Они шли, и их слова висели в морозном воздухе, как струйки пара. Не жалобы. Отчёты с линии фронта.
— А ты пойдёшь? К психологу? — спросила она.
— Не знаю. Может. Чтобы посмотреть, что он скажет. Может, он скажет, что я невротик, и всё встанет на свои места.
— Он скажет, что ты в кризисе среднего возраста и советует новое хобби. И Лиза купит тебе абонемент на гольф.