Он фыркнул. Она была права. Мир их партнёров предлагал решения-пластыри: сменить вид деятельности, добавить досуга, наладить режим. Никто не собирался спрашивать: «А чего ты хочешь на самом деле?»
— А ты? Согласишься на планировщика?
— Нет, — ответила она твёрдо. — Я сказала Максу, что сама справлюсь. Что мне нужно время. Он назвал это «упрямством». Завтра приедет мама — «урезонить».
Они дошли до набережной. Река, ещё не совсем замёрзшая, была цвета свинца. Уродливая и настоящая.
— Они нас… не видят, — тихо сказал Артём. — Они видят проблему в поведении, которую нужно исправить. Как поломку в бытовой технике.
— Потому что если они увидят нас настоящих, им придётся признать, что всё, что они строили — иллюзия. А это слишком дорого.
Они остановились у перил. Ветер рвал на них одежду.
— Что мы будем делать, Катя? — спросил он, глядя на воду. — В эти оставшиеся дни. Просто… встречаться и констатировать разруху?
— Нет, — она повернулась к нему, и в её глазах зажёгся тот самый озорной, дерзкий огонёк, который он видел в лифте с тортом. — Давай делать что-то запретное. Не про нас. Про… про себя. Что-то, что мы хотели, но никогда не позволяли. Из принципа.
Он нахмурился.
— Например?
— Не знаю. Ты — рок-звезда. Сыграй что-нибудь.
Он рассмеялся — сухо, беззвучно.
— Я лет десять не брал в руки гитару.
— Вот и прекрасно! Запретное действие номер один. Пойдём.
Она схватила его за рукав и потащила за собой, прочь от реки.
15:00. Заброшенная студия.
Она привела его в полуподвальное помещение в старом районе — бывшую столярную мастерскую, которую снимала её подруга-скульптор. Сейчас там никого не было. Пахло деревом, краской и пылью. В углу, среди обрезков гипсокартона и банок с краской, стояла старая, потрёпанная акустическая гитара.
— Анжела не будет против, — сказала Катя, сдувая пыль с деки. — Она считает, что инструменты должны звучать.
Артём взял гитару. Она была неудобной, чужой. Струны врезались в подушечки пальцев, отвыкшие от этого. Он попробовал взять аккорд. Звук вышел глухим, фальшивым.
— Видишь? — сказал он с горечью. — Даже это уже не моё.
— Ты просто забыл, — она села на ящик напротив, поджав ноги. — Вспомни.
Он закрыл глаза. Отодвинул прочь мысли о Лизином расписании, о годовом отчёте, о холодном молчании в их спальне. Попытался найти в памяти то чувство — дрожь в груди перед выходом на сцену, запах пота и лада в душном подвальчике, первую сигарету за кулисами. Он вспомнил простой перебор. Пальцы, скованно, но по памяти, начали движение.
Мелодия была простой, грустной, из репертуара его старой группы. Он не пел. Просто играл. Фальшивил, сбивался, начинал снова.
Катя сидела неподвижно, слушая. Она смотрела не на его руки, а на его лицо. На то, как морщится лоб в сосредоточении, как расслабляются сжатые челюсти, как в уголках губ появляется что-то, отдалённо напоминающее улыбку — не от счастья, а от узнавания самого себя.
Он сыграл отрывок до конца. Последний аккорд прозвучал и растаял в тишине студии.
— Ну? — спросил он, открывая глаза.
— Ужасно, — честно сказала она. Но глаза её светились. — Но по-настоящему. Теперь моя очередь.
Она встала, подошла к верстаку, где лежал кусок сырой глины, завернутый во влажную ткань. Сняла кольцо с бриллиантом (помолвочное), положила его на стол, как будто снимая хрупкие наручники. Закатала рукава.
— Я не делала этого со школы, — предупредила она.
— Я в курсе.
Она отщипнула кусок глины, положила на вращающуюся тарелку, намочила руки. И начала. Сначала неуверенно, потом с нарастающей яростью. Она не лепила вазу или чашку. Она просто мять глину, давя, растягивая, шлёпая по ней ладонями. Это был не творческий процесс. Это был **акт агрессии**. Вымещение всей злости, всей фрустрации, всей тоски по чему-то своему.
Артём смотрел, заворожённый. На её сконцентрированное лицо, на бешеный ритм движений, на то, как серая глина облепляет её тонкие, сильные пальцы, забивается под ногти. Она была похожа на шаманку, проводящую древний, грязный ритуал.
Наконец, она остановилась, тяжело дыша. Перед ней была бесформенная, влажная масса со следами её пальцев, похожая на израненное живое существо.
— Ну? — выдохнула она, отирая лоб тыльной стороной руки, оставляя грязную полосу.
— Страшно, — улыбнулся он. — И безумно красиво.
Они сидели в пыльной тишине студии: он с гитарой, она с комом глины. Между ними лежали их запретные, неумелые, но отчаянно честные поступки.