— Знаешь, что я понял? — сказал Артём, ставя гитару обратно в угол. — Что я скучал не по музыке. А по этому чувству. Когда ты делаешь что-то просто потому, что **должен** это сделать. Не из-за денег, не из-за плана. А потому что иначе — взорвёшься.
— А я поняла, что ненавижу гладкие, совершенные вещи, — сказала Катя, разминая затекшую спину. — Я ненавижу этот глянец на всём в моей жизни. На посуде, на мебели, на отношениях. Хочу шершавости. Неровностей. Следов. Как здесь.
Она показала на свои руки в глине.
— Мы пытаемся пристроить душу в интерьер, который нам не подходит, — заключил он.
— Да. И она бьётся о стены. Оставляет синяки.
Они убирали за собой. Он вытер гитару. Она завернула глину обратно в ткань, но не выбросила её. Спрятала в дальний угол, как тайник.
На улице уже смеркалось. Они шли обратно к метро, и молчание между ними было уже другим. Не тяжёлым, а насыщенным. Как после хорошей, изматывающей тренировки.
— Завтра твоя мама, — напомнил он у входа в метро.
— А у тебя — психолог, — кивнула она. — Держись.
— Взаимно.
Она ушла вниз по эскалатору, не оборачиваясь. Он постоял немного, глядя, как она растворяется в толпе. Пальцы под курткой непроизвольно перебирали воображаемые струны.
Он не решил своих проблем. Он даже не приблизился к ответам. Но сегодня он взял в руки гитару. А она измазалась в глине. И в этой детской, бунтарской простоте было больше смысла, чем во всех планах на будущее, составленных за него.
Он пошёл домой. К Лизиному расписанию, к предстоящему разговору, к тихой войне. Но теперь у него за спиной был день, который принадлежал только ему. И запах пыли, дерева и сырой земли, застрявший в одежде. Как улика. Как знамя.
День девятнадцатый. 18 января. Глубокое утро.
Он остался. Не в её спальне, а в гостиной, на том самом диване. Укрыл её пледом, принёс воды, сидел рядом, пока её дыхание не выровнялось и слёзы не сменились тяжёлым, беспробудным сном от истощения. Сам он не спал. Сидел в кресле напротив, смотрел, как уличный фонарь рисует жёлтый прямоугольник на её лице, и думал о том, как хрупка эта новая, дикая версия Кати. И как она сильна именно этой хрупкостью.
Под утро он вышел на кухню, нашёл кофе и сварил его, стараясь не греметь посудой. Запах разбудил её. Она вышла, бледная, с опухшими глазами, в его растянутой футболке. Выглядела лет на семнадцать.
— Кофе? — спросил он, протягивая кружку.
Она кивнула, взяла, обхватила ладонями, как источник тепла. — Спасибо. За всё.
— Не за что. Я просто был рядом.
— В этом-то и всё.
Они пили кофе в утренних сумерках. Тишина была не давящей, а общей. Как будто они пережили шторм в одной лодке и теперь молча осматривали повреждения.
— Что дальше? — спросила она, не поднимая глаз от кружки.
— Не знаю. Для начала — позавтракать. Есть яйца?
Она улыбнулась — слабо, но искренне. — В холодильнике целая кладовая апокалипсиса. Закупались на праздники.
Он нашёл яйца, бекон, сделал яичницу-болтунью — неуклюжую, с комками, но горячую и пахнущую настоящей едой. Они ели молча, и это было лучше любой терапии. Простой, физический акт продолжения жизни.
— Я сегодня звоню Максу, — сказала она, когда тарелки опустели. — Окончательно. Не про перенос. Про отмену.
— Ты уверена?
— Нет. Но я уверена, что не могу больше его обманывать. И себя тем более. Мама права в одном — это последний шанс. Но не на счастливый брак. А на честность. Я либо говорю «нет» сейчас, либо обрекаю нас обоих на годы лжи. Он этого не заслуживает. Даже если он идиот с макарунами.
Артём кивнул. Он понимал. Это был необходимый жестокий акт милосердия.
— А я сегодня иду к Лизе и говорю, что мы расходимся, — сказал он. Слова прозвучали на удивление легко, как будто он вытащил занозу, которая мучила неделями.
— Готова ли она это услышать?
— Нет. Но я готов это сказать. Месяц честности, помнишь? Пора платить по счетам.
Они помыли посуду вместе. Плечом к плечу у раковины. Бездомные, без плана, но с временным, хрупким союзом.
— Куда ты пойдёшь? После… всего? — спросил он, вытирая тарелку.
— Не знаю. Может, к Анжеле в студию попроситься на пол. Пока буду месить глину за еду и кров. Или… поеду куда-нибудь. На море. Оно зимой должно быть страшным и пустым. Как я.
— Это хороший план.
Он ушёл первым. У порога они не целовались. Она потянулась и поправила воротник его рубашки, смахнув невидимую пылинку.
— Удачи, Артём.
— И тебе, Катя. Дыши.