ень девятнадцатый. 18 января. 15:00. Их дом. Гостиная.
Лиза слушала, сидя в своём кресле с идеальной осанкой. Лицо её было маской из белого мрамора. Когда он закончил, сказав самое главное — «Я ухожу. Мне жаль. Это я, а не ты» — в комнате повисла тишина, которую можно было резать ножом.
— Я так и знала, — наконец произнесла она. Голос был ровным, но в нём звенела сталь. — С того момента, как ты начал врать про лифты. Ты думал, я не вижу? Я видела каждую твою фальшивую улыбку, каждый взгляд в пустоту.
— Почему ничего не сказала?
— Потому что надеялась, что ты одумаешься. Что твой… кризис пройдёт. Очевидно, я переоценила твою способность быть взрослым.
Её слова жгли, потому что в них была доля правды. Он вёл себя как мальчишка.
— Это не кризис, Лиза. Это… пробуждение. Я был спящим, а теперь проснулся. И не могу сделать вид, что сплю дальше.
— Проснулся? — она исказила губы в чём-то, похожем на улыбку. — Ты просто нашёл новую игрушку. Дешёвый роман в лифте. И променял реальную жизнь на фантазию. Это не пробуждение, Артём. Это инфантилизм.
Он не стал спорить. Это было бесполезно. Их миры больше не пересекались.
— Я заберу свои вещи завтра. Всё остальное — твоё. Делай, что хочешь.
— О, не сомневайся, — она встала, подошла к окну, демонстрируя ему свой безупречный профиль. — Я уже всё пересмотрела. Квартира продаётся. Я переезжаю в Лондон, в филиал. У меня там уже есть предложение. Ты знаешь, я всегда имела план Б. В отличие от тебя.
Это был последний, самый точный удар. Она не была сломлена. Она просто переключалась на следующий уровень, где его не было. И от этого его решение казалось вдруг мелким, нелепым.
— Прости, — сказал он ещё раз, уже зная, что эти слова ничего не значат.
— Не извиняйся. Просто уйди. И не пытайся вернуться, когда твой розовый пузырь лопнет. Двери здесь для тебя больше нет.
Он вышел. В прихожей пахло её духами и чистотой. Он больше сюда не вернется. Никогда.
День девятнадцатый. 18 января. 18:30. Пустая студия.
Он пришёл туда, потому что больше ему идти было некуда. Анжела, хозяйка студии, оказалась там — высокая женщина с руками, покрытыми краской, и прямым взглядом.
— Ты Артём? — спросила она, не отрываясь от проволочного каркаса, который скручивала. — Катя звонила. Сказала, что ты можешь заглянуть. И что у тебя, кажется, нет сейчас крыши над головой.
— Временное отсутствие, — буркнул он.
— Здесь есть диван в подсобке. Вон там. Душ нет, туалет — общий на этаже. Плата — помочь разгрузить плиты с гипсом завтра утром.
Он кивнул, слишком опустошённый, чтобы благодарить. Это было больше, чем он мог ожидать.
Он сидел на этом самом диване, когда в студию вошла Катя. С одним небольшим рюкзаком, в простой одежде, с чистым, но очень уставшим лицом.
— Привет, — сказала она, увидев его.
— Привет. Как… Макс?
— Предсказуем. Сначала шок, потом гнев, потом счёт от свадебного агентства. Но… отпустил. Сказал, что я ему такой и не нужна. Кажется, я и ему оказала услугу.
Она поставила рюкзак, огляделась.
— Анжела! Я в деле! — крикнула она вглубь студии.
Из-за перегородки донёсся голос: — Моешь кисти и убираешься! С понедельника — учишься делать формы для литья!
— Есть!
Она повернулась к Артёму.
— Ну что, бродяга. Добро пожаловать в нашу коммуну отверженных.
— Рад быть здесь.
Она села рядом с ним на диван. Пахла морозом и свободой.
— А у тебя?
— Лиза планирует переезд в Лондон. Продаёт квартиру. Я ей больше не нужен. Даже как проблема.
Катя положила голову ему на плечо. Это был простой, не требующий ничего жест.
— Значит, мы оба — свободное падение, — прошептала она.
— Падение — это когда нет дна, — сказал он, глядя в потолок, увешанный лепниной и паутиной. — А у нас, кажется, дно только что закончилось. Мы просто… летим. Пока.
— Страшно.
— Невыносимо.
— И… не жаль.
— Ни капли.
Они сидели так в тишине студии, слушая, как Анжела где-то что-то пилит. У них не было плана. Не было денег. Не было гарантий. Были только они сами. И диван в подсобке. И месяц честности, который привёл их сюда — на самое дно, которое оказалось началом всего.
Артём обнял её за плечи. Она прижалась к нему.
— Завтра я разгружаю гипс, — сказал он.
— А я мою кисти, — ответила она.
— Это хоть и не Лондон, но начало.
Она рассмеялась. Тихим, усталым, но настоящим смехом. И в этом смехе, в этой пыльной студии, среди чужого творческого хаоса, они почувствовали первый, робкий отсвет того, что могло бы стать их новой жизнью. Не лёгкой. Не безопасной. Но своей.