День двадцатый. 19 января. 07:30. Студия.
Артём проснулся от скрежета металла и голоса Анжелы: «Подъём, разнорабочий! Фура через час!». Он провёл ночь на продавленном диване, пахнущем скипидаром и старыми яблоками. Катя спала на матрасе в углу, за ширмой. Он видел лишь её босую ногу, выглядывающую из-под одеяла.
Разгрузка гипсокартона оказалась адской работой. Листы были тяжелыми, неуклюжими, а лестница в подъезд — узкой. Анжела командовала, как капитан на тонущем корабле, её помощник-студент Миша хлипко улыбался и путался под ногами. Артём, чьи самые тяжёлые предметы в последние годы — ноутбук и папка с документами, быстро покрылся белой пылью, мышцы горели огнём. И это было превосходно. Физическая боль заглушала душевную. Каждый раз, когда он с силой впихивал очередной лист в кладовку, он чувствовал, как в нем ломается и отваливается что-то старое, наносное, прилипшее за годы офисной жизни.
Когда они закончили, Анжела бросила ему бутылку воды и бутерброд с колбасой.
— Не фонтан, но не сдохнешь. Иди мойся, потом Катя с тобой поговорит.
Катя к его приходу уже отмыла гору кистей в огромной раковине. Руки у нее были красные, в потрескавшейся краске, но лицо — спокойное, сосредоточенное. Она напоминала рабочего на конвейере, который нашел в монотонном труде свой дзен.
— Выжил? — спросила она, протягивая ему тряпку.
— Еле. Но чувствую себя… чистым. Как после хорошей рвоты.
— Знакомое чувство.
Она вытерла руки, повела его в дальний угол студии, где стояли два мольберта и лежала груда запыленных холстов.
— Анжела говорит, у нее есть проект. Небольшой. Но нам нужны деньги на еду и чтобы платить ей хоть что-то за угол.
— Я слушаю.
— Бар на Лесной. Владелец — чудак, хочет, чтобы все стены были расписаны вручную. Не граффити, а что-то… атмосферное. Тёмное, с золотом. Анжела не хочет — у нее своя выставка. Предложила нас. Как команду.
Артём оглядел свои потрескавшиеся от гипса ладони.
— Я не умею рисовать.
— А я умею делать чертежи и визуализации, — сказала Катя. — Мы можем сделать эскиз вместе. А рисовать… будем учиться на ходу. Он хочет «атмосферу», а не шедевр Лувра. Главное — не бояться испортить стену.
В ее голосе звучала та самая дерзкая уверенность, с которой она когда-то в лифте отдала ему торт. Это была авантюра. Глупость. И единственный шанс.
— А что взамен? — спросил он.
— Деньги. Мало, но хватит на несколько недель. И… опыт. Опыт делать что-то вместе. Не из-за любви, а из-за необходимости. Чтобы посмотреть, выживем ли мы не только как любовники, но и как партнёры.
Он понял. Это был новый тест. Более жёсткий, чем постель. Общая работа, грязь, неудачи, разногласия.
— Когда встреча с владельцем?
— Через два часа. Я сказала, что мы придём.
— «Мы»?
— Да. Иди приведи себя в порядок. Хоть немного.
День двадцатый. 19 января. 14:00. Бар «Лесная яма».
Владелец, Дмитрий, оказался бывшим металлургом с бородой, седыми глазами и любовью к абсенту. Бар был настоящей ямой — тёмной, пропахшей пивом и табаком, с облупленными стенами.
— Мне нужно, чтобы здесь было… как в старом особняке, который посещают призраки, — размахивая руками, объяснял он. — Тени, потёртое золото, намёки на лица в углах. Чтоб человек выпил и задумался о вечном. А не просто обожрался.
Катя открыла планшет с её черновыми эскизами. Она взяла за основу старинные ботанические гравюры, но исказила их, сделала болезненно-вытянутыми, как тени в сумерках. Артём, к своему удивлению, добавлял идеи по свету — где должен быть блик, где — глубокая тень, чтобы создать иллюзию объема.
— Вы кто, дизайнеры? — прищурился Дмитрий.
— Мы — те, кто сделает вам атмосферу, — чётко сказала Катя, не моргнув глазом. — Без лишних вопросов.
Дмитрий хмыкнул, почесал бороду.
— Ладно. Плачу за материалы и скромный аванс. Остальное — по результату. Если будет дерьмо — вы мне всё отмоете и уйдёте в ноль.
Они вышли на мороз, с пачкой наличных в кармане и списком материалов.
— Ну что, партнёр? — спросила Катя, сверкая глазами.
— Вперёд, партнёр, — улыбнулся Артём, чувству absurdную гордость. Он только что, будучи бездомным разнорабочим, заключил свой первый контракт. И у него был союзник.
День двадцать первый — двадцать пятый. Стройка.
Это были дни, стирающие границы между временем, болью и творчеством. Они приходили в бар с утра, когда там ещё пахло вчерашним перегаром. Надевали старые рабочие комбинезоны, включали привезённую с собой колонку с мрачной инструментальной музыкой.
Сначала было страшно. Первый мазок золотой краской на грязной стене казался кощунством. Кисть дрожала в руке у Артёма. Катя, увидев это, взяла другую кисть и провела рядом смелую, небрежную линию.
— Смотри, — сказала она. — Это не ошибка. Это фактура. Призраки не бывают идеальными.