Он замолчал, укушенный. Она была права. Дико, цинично, но права.
Динь! Первый этаж.
Двери открылись. Она сделала шаг вперёд.
— Знаешь, — обернулась она уже на ходу. Глаза её были серьёзными. — Я всё-таки соврала. Торт «Прага» — отвратительный. Но иногда… иногда нужно отвратительное, чтобы понять, что хочешь чего-то другого. С наступившим.
И она ушла, оставив его одного в холле с пакетом мусора и чувством, будто он только что выбросил что-то важное, а что именно — так и не понял.
Лифт. Тот же день. 22:48.
Он ехал вниз за сигаретами, которых не курил три года. Она ехала вверх с прогулки, которой не было — просто часами ходила по морозному городу.
Кабина снова была их общей тюрьмой на пять этажей. На этот раз они стояли по разным углам. Он в куртке нараспашку поверх той же футболки. Она в том же смешном свитере с оленями, но теперь на нём были видны пятно от вина и морщины от долгого сидения на лавочке.
— Оптимист, — тихо произнесла она, не глядя, кивнув на его лёгкую куртку.
— Пессимист, — так же тихо парировал он, указывая взглядом на её пятно. — Не выдержала?
— Сбежала, — поправила она. — Временное дезертирство. Ты?
— Тоже. Временное.
Лифт поднимался. Молчание было уже не таким невыносимым. Оно было общим. Как клей, скрепляющий их странный, мимолётный союз неудачников.
— Завтра всё вернётся на круги своя, — констатировал он, больше для себя.
— Конечно, — согласилась она. — Будут салаты. Будут торты. Будут тёти Зины. Так устроен мир.
— А сегодня? — рискнул он.
— Сегодня ещё сегодня, — сказала она. И вдруг улыбнулась. Та самая, внезапная, широкая улыбка, от которой у него перехватило дыхание. — Сегодня был лифт. И мусор. И прогулка. И даже… сигареты, которые ты так и не купил.
Он рассмеялся. Коротко, искренне. — Катя…
— Артём, — отозвалась она, уже серьёзная. — Не надо слов. Было — и всё. Мы не те люди, которые могут себе позволить «больше». Мы те, кто может позволить себе только «один раз». И нам повезло, что он был.
Дзинь! Её этаж.
— Знаешь, что я думаю? — сказал он ей вдогонку, когда она выходила.
Она обернулась, вопросительно приподняв бровь.
— Я думаю, ты не терпишь Максима. А Лиза… Лиза терпит меня. И в этом вся разница.
Двери начали закрываться. Последнее, что он увидел, — как её лицо стало вдруг беззащитным, а в серых глазах мелькнуло что-то похожее на благодарность. Или на печаль. Или на то и другое сразу.
Он поехал вниз, в пустую кабину. На этот раз он не улыбался. Он просто смотрел на своё отражение в зеркале и думал, что иногда одно безумие на восемнадцати этажах может показать тебе всю твою жизнь яснее, чем годы «правильного» существования. И от этой ясности было не по себе.
День третий. 2 января. 09:15. Лифт вниз.
Артём ехал в офис. На нём был идеальный костюм, а в голове — идеальный хаос. За вчерашние «сигареты» Лиза устроила не сцену, а ледяной допрос. Он соврал, что встретил старого друга, заговорились. Она молча кивала, и её молчание было громче любого крика. Он чувствовал себя предателем, но не перед Лизой, а перед той версией себя, которая должна была быть счастлива этой жизнью.
Двери открылись на десятом этаже. В лифт зашла она.
Катя. В строгом шерстяном пальто, волосы убраны в безупречный пучок, в руках портфель и бумажный стакан с кофе. Она выглядела как младший партнёр успешной юридической фирмы. Только тени под глазами выдавали бессонную ночь. Она увидела его, едва заметно вздрогнула и заняла противоположный угол.
— Доброе утро, — сухо кивнул Артём.
— Утро, — отрезала она, уставившись на цифры.
Тишина. Лифт был битком набит невысказанным.
— Максим любит поспать, — неожиданно произнесла она, глядя в стену. — А я люблю приходить в пустой офис. Это мой единственный час тишины. Сегодня его не было.
Артём понял подтекст. Максим что-то заподозрил. Или она сама, глядя на него, не могла выдержать привычной роли.
— Лиза любит будить меня завтраками, которые я не ем, — ответил он. — Сегодня она приготовила тосты в форме сердечек. Сохранила намертво приклеившуюся к сковородке.
Они обменялись быстрыми взглядами. В её глазах — понимание. В его — усталая ирония.
— Так мы и живём, — тихо сказала она. — На приклеившихся к сковородке сердечках.
— И на приторных тортах, — добавил он.
Они снова замолчали, но это молчание было другим. Неловкость начала таять, уступая место горькому, общему знанию. Они были двумя пленниками, которые нашли в соседней камере того, кто говорит на том же языке. Языке молчаливого отчаяния идеальной жизни.