Она не стала ждать ответа и ушла.
Артём остался один. В руке у него был её недоеденный круассан. Он понял, что она права. Кофе на лестнице — это не выход. Это побег. А рано или поздно беглецы устают. Им приходится выбирать: сдаться или… начать настоящую войну за свою свободу.
Войну, в которой он даже не знал, на чьей он стороне.
День тринадцатый. 12 января. 21:30. Подвал.
Артём искал её. Лифт не предлагал даже иллюзии случайности — он всё ещё висел с табличкой. После лестницы он пробовал выйти в вечерний мусор, но она не появилась. Он написал сообщение на бумажке — «Ищем новое место. Сквозняк. 22:00» — и просунул её в щель под её дверью, надеясь, что Максим не найдёт.
В 21:55 он спустился в подвал, в техническое помещение с бойлерами. Воздух гудел, пахло пылью и железом. Она уже была там, прислонившись к бетонной колонне, в тёмном пуловере, почти невидимая в полумраке.
— Ты прочитала, — выдохнул он.
— Я провела весь день в свадебном салоне. Меряла фату. Она кололась, — сказала она без предисловий. — И я думала о твоей записке. «Сквозняк». Здесь он и есть. Буквально.
— Это лучше, чем ничего, — сказал он, подходя ближе. Гул машин заглушал их голоса, создавая иллюзию приватности.
— Лучше? Артём, посмотри на нас! Мы тайком встречаемся в подвале, как подростки, боящиеся родительского гнева. Только у нас не родители, а наши же собственные жизни.
— Что ты предлагаешь? Перестать встречаться? — В его голосе прозвучала неожиданная для него самого резкость. Он не хотел этого. Он боялся этого больше, чем скандала с Лизой.
— Я предлагаю посмотреть правде в глаза! — её голос сорвался, зазвучав надрывно в гуле котлов. — У нас нет «другого места»! Весь мир — это не наше место! Моё место — рядом с женихом у алтаря. Твоё — рядом с Лизой в гостиной, которую ты, кстати, даже не сам выбирал! Мы не можем строить тайный клуб на пепелище своих жизней!
Она дрожала, но не от холода. От ярости. На себя, на него, на ситуацию.
— Так что да! Может, и перестать! Пока это ещё просто… галлюцинация. Пока мы ещё не начали верить, что это что-то настоящее! Пока мы не навредили ещё больше тем, кто нам… кто нам доверяет.
Она произнесла последнюю фразу с трудом. Слово «доверяет» повисло в воздухе горькой насмешкой.
Артём молчал. Он смотрел на её размытый силуэт в полутьме, на сжатые кулаки. И вдруг понял, что её ярость — единственная честная вещь за все эти дни. Его попытки найти «укрытие» были трусостью. Попыткой иметь и то, и это, не решаясь на выбор.
— Ты права, — тихо сказал он.
Она вздрогнула, ожидая сопротивления, оправданий.
— Это подвал. И мы здесь прячемся. От самих себя в первую очередь.
Он сделал шаг вперёд. Не чтобы обнять её. Чтобы быть лучше слышным. — Но Катя… разве то, что мы чувствуем здесь — этот гул, эту злость, это… это отчаяние от того, что нам негде быть — разве это галлюцинация? Мне с Лизой… тихо. Мёртво тихо. А здесь, в этом аду, со мной говорит живой человек. Да, он кричит. Да, он в ярости. Но он живой. И я — тоже.
Она закрыла глаза, будто от боли.
— Не надо, — прошептала она. — Не говори таких вещей. Это… опасно.
— Что опаснее? — настаивал он. — Слушать этот гул или притворяться, что его нет? Жить в тишине собственной гробницы?
— А что ты предлагаешь? — крикнула она, открыв глаза. В них стояли слёзы. — Сорваться с цепи? Разрушить всё? Уйти от Лизы? А я что, должна бежать из-под венца, как героиня дешёвого романа? У нас есть обязанности! Долги! Семьи! Мы не дети!
— Мы и не просили быть взрослыми! — его голос наконец вырвался на том же отчаянном уровне, что и её. — Нас сделали ими! Загнали в эти клетки и сказали: «Будь счастлив, это и есть счастье». А я не счастлив! И ты — нет! Разве этого недостаточно?
Они стояли, тяжело дыша, лицом к лицу в гуле подвала. Между ними висели все их несказанные слова, вся боль, всё влечение и весь ужас перед будущим.
— Недостаточно, — наконец, сдавленно сказала Катя. Слёзы покатились по её щекам, оставляя блестящие дорожки в пыльном полумраке. — Потому что мой отказ разрушит мою маму. Она так ждала этой свадьбы. А твой уход сломает Лизу. Она построила на тебе весь свой мир. Мы стали заложниками не только своих, но и их надежд. Мы… мы в долгу.
Это было самое страшное признание. Они были в ловушке не только из-за страха, но и из-за чувства вины. Из-за ответственности перед теми, кому они позволили вложиться в их фальшивое счастье.
Артём опустил голову. Потом медленно поднял руку и очень осторожно, давая ей время отстраниться, стёр большим пальцем слезу с её щеки. Кожа под пальцем была горячей и невероятно хрупкой.